Размышлял я примерно так: можно любить Наташу, можно проводить с ней время, можно любоваться ее бесстрастным лицом египетской жрицы, но унижаться перед ней — нельзя. Давать себя унижать — нельзя. Это подобно самоуничтожению. Наглая девица! Она, видите ли, созвонилась с подругой, пока я ее ждал. Да какая там подруга у нее может быть, — вечеринка, наверное, пригласили мальчиков, а что дальше — известное дело. Прощай, Наталья!
Весь мой матерый эгоизм, заключенный в хрупкую скорлупу интеллигентности, поднялся на дыбы, как конь, и со всей силы лягал своего хозяина в темечко. Ой, больно!
Три дня я жил с отключенным телефоном и не отпирал на звонки в дверь. Я упивался этой, впервые изведанной, свирепой пыткой — ревностью; как полураздавленная ящерица, выглядывал из–под ее мраморной, жгучей плиты. Взлохмаченный, небритый ходил на службу, пугая своим видом сотрудников; не вступал в разговоры с приятелями, болел. Наталью Олеговну я почти выкинул из головы, она присутствовала в моем сознании посторонней тенью, мне мерещилось, что она вообще тут ни при чем. Изумительное, отрешенное состояние, которое я переживал, было самоценно, и для питания ему не требовалось другого топлива, кроме моей болезненной фантазии.
Потихоньку я начал выздоравливать и к вечеру третьего дня, плотно поужинав пачкой пельменей, вышел подышать свежим воздухом.
Перед домом на одной из скамеек сидела Наталья Олеговна и неотрывно смотрела на мой подъезд. Я заметил ее через стекло — съежившаяся фигура в темном пальто на сырой, промозглой мартовской скамейке. А почему бы ей тут и не сидеть?
Наташа вскочила и направилась ко мне, сияя лицом, глазами, улыбкой.
— Витя, нельзя же так, я места себе не нахожу. И тебе, я знаю, плохо. Зачем ты так, как маленький? — И этот ее профессионально спокойный, беззаботный взгляд, никак не соответствующий моменту. Да кто же она, уж не дьявол ли в юбке!
— Витя, пойдем к тебе, я очень замерзла.
Я посторонился, пропустил ее, мы поднялись в лифте на третий этаж (это была не короткая дорога), зашли ко мне и стали выяснять отношения. Точнее, это я стал выяснять отношения, а Наташа все норовила обняться.
— Ну что ты хочешь от меня?
На ее побледневшем личике виноватая улыбка — и молчит.
— Чего ты молчишь, ответь?
— Витечка, я уже исправилась.
— А в чем ты виновата?
— Я не знаю точно. Наверное, что поехала к Людмиле.
С моей стороны саркастические междометия.
— Знаешь, она очень просила, мы не виделись сто лет. Это моя лучшая подруга, учились вместе.
— И чем же вы занимались, когда встретились после долгой разлуки?
— Ничем. Поговорили, она рыбу приготовила — такая вкуснятина. Ой, Витечка, она так готовит здорово! Хочешь, поедем к ней? У нее спирт есть.
Я отпихнул ее настойчивые руки.
— А ребят с вами много было?
— Что ты, у нее же муж.