Артик говорит:
— Денис, очень плохо? — а сам тоже сбледнул с лица.
А Динька — в слезах и соплях, в поту — глядит и говорит:
— Устал очень. Я посижу?
И Витёк вздохнул и грит:
— Ну всё. Пришли. Привал, салаги.
Смотрю, не до рака им, блин. И мне чего-то тоже не до рака. В желудке крутит, я ж тоже эти ягоды ел, ёлки! Ещё побольше съел, чем Динька… Ну, думаю, трындец мне.
А Динька на валун сел — и вид у него стал такой… полумёртвый. Жесть. Артик его голову потрогал и говорит:
— Жар у него. Не знаю, в чём дело: расстройство желудка, инфекция, отравление — но это, похоже, серьёзно. Что будем делать?
— Что, — говорю. — Костёр разводить. Витёк пусть уже начинает тереть что-нить, а я попробую своим методом. А ты держи рака.
Артик на меня смотрит, как в ступоре:
— Что?
— Рака, — говорю, — держи, козлище. Чтоб не уполз. Он пригодится.
Лыбится, как параша, блин. Но взял.
А Витёк говорит, хмуро:
— Чё мне тереть? Холку тебе натереть, чтоб ты не гнал? Сам и три, раз такой крутой.
— Тереть, — говорю, — не в моих привычках. Это ты хотел чё-то трением добывать, ёлки. Вот и валяй. Если умеешь, надо же попробовать, у меня может и не получиться.
Ну что. Посмотрел он на эти палки, на всю эту фигню, которая из песка торчала там и тут — и говорит:
— Вообще-то я, как бы, не тёр никогда.
— Начать, — говорю, — никогда не поздно.
Нефиг выпендриваться, думаю, командир хренов.
А Артик, блин, с раком в обнимку, как полное мудло, смотрит на это дело скептически. А рак шевелится и клешнями щёлкает. И Динька, как ему рак попадёт в поле зрения — так снова зеленеет; видно, что еле удерживается.