Гущин пропустил момент, чтобы проснуться и тем прекратить дальнейшее обсуждение своей особы. Теперь услышанное требовало ответа. Но что ему было делать — не драться же с мальчишкой и не читать ему морали, что еще глупее. Оставалось одно: обречь себя на дальнейшее подслушивание, делать вид, будто спишь.
— Странно, — сказала Наташа, — я даже не заметила, как он одет.
Гущин не мог уловить ее интонации, ему послышалась отчужденность в словечке «он».
— Обычно ты замечаешь.
— Ну да, когда нечего больше замечать.
— Почему ты злишься? — горько спросил поэт.
— Я? Мне казалось, это ты злишься.
— Скажи, только правду. Чем мог тебе приглянуться такой вот… пыльный человек?
— Мне с ним надежно. Не знаю, как еще сказать. Я чувствую себя защищенной.
— А со мной беззащитной?
— Ну конечно, ты же боксер-перворазрядник и можешь уложить любого, кто ко мне пристанет. Но я не о такой защищенности говорю.
— Может, он скрытый гений?
— Думаю, что он хороший специалист. Знает свое дело.
— И все?
— Это немало. Мы знакомы с тобой лет семь, и ты все тот же: начинающий поэт, актер-любитель и боксер-перворазрядник. Так начнись же как поэт или стань профессиональным актером или на худой конец мастером спорта.
— Ты никогда не была жестокой, отчего вдруг?..
— Мне не приходилось никого защищать! — перебила Наташа, и Гущину стало жаль бедного красивого поэта.
Он был далек от того, чтобы всерьез считать себя его счастливым соперником. Поэт не нравился Наташе сам по себе, он же, Гущин, случайно оказался в фокусе внимания молодой томящейся души. Его личные достоинства тут ни при чем. Он-то видел настоящую Наташу, и к ней тянулось его сердце. Наташа его не видела, а придумывала, оттолкнувшись от первого впечатления. Быть может, тому причиной его седые волосы, те самые, что срочно требуются «Ленфильму». Но он не испытывал горечи, все равно их встреча остается божьим подарком, так же как и эта мастерская, Микула Селянинович, его семья, и друзья, и стихи, и песни, и споры — самое звучание молодых, страстно заинтересованных голосов!
Когда Гущин открыл глаза, красивого поэта уже не было в мастерской, на его месте сидела девушка с бледным русалочьим лицом и прекрасными рыжими волосами. Она таинственно улыбнулась Гущину, словно приветствуя его после долгой разлуки. Подошла Наташа с маленькой подушкой, обтянутой вологодским рядном:
— Вы устали, Сергей Иванович, давайте я подложу вам под голову.
Это уже не было игрой отвлеченных сил — дружеская забота о немолодом, утомившемся человеке. Гущин сказал смущенно и благодарно:
— Спасибо. Я не умею пить. Отвык.