Он шёл впереди, два солдата с автоматами сзади.
Над лесом висело яркое солнце, пели птицы, плескалась рыба в реке, и Гусеву казалось, что никакой войны нет и в помине. Он остановился, вскинул бинокль, долго разглядывал сопредельную сторону.
Тишина.
Гусев опять повёл биноклем, запоминая мельчайшие складки местности, подходы к реке.
— Что у тебя, Глоба?
— Скорей сюда, товарищ старшина.
Гусев опустил бинокль и легко сбежал по откосу к реке.
— Ну что? — начал Гусев. И увидел потускневший металлический герб Советского Союза. — Это же погранзнак!
— Стой, старшина! — крикнул ефрейтор Климович. — Стой!
— Ты чего, Климович?
— Стой, стой!
Ефрейтор снял автомат, положил на траву, расстегнул ремень, опустился на корточки и медленно начал приближаться к засыпанному погранзнаку.
— Отойдите! — повернулся он к старшине и Глобе.
— Зачем? — опять удивился Гусев.
— На фронте вы не были, старшина. Отойдите на двадцать метров.
Старшина и Глоба отошли.
Климович осторожно лёг на землю, медленно ведя по ней руками. Медленно-медленно. Очень осторожно.
Вот левая рука замерла, нащупав ещё невидимый проводок. Ефрейтор достал нож и начал аккуратно расчищать землю вокруг. Лицо его покрылось испариной. А проводок вёл его руку, и наконец она нащупала круглое тело противопехотной мины.
— Натяжная, — сквозь зубы сказал Климович.
Аккуратно расчистил поверхность, обнажая взрыватель. Вот он. Через минуту Климович разогнул усталую спину, поднял погранзнак.
— Всё! — крикнул он. — Идите сюда.
Гусев подошёл, долго смотрел на мину, на взрыватель, на ладони ефрейтора.