— Мексиканец — безликое и расхлябанное существо, которое смотрит на свой удел самое большее со страхом или любопытством. А философия Dasein осознала конечную сущность человека; он есть совокупность возможностей, последняя из которых — смерть, зримая всегда опосредованно и никогда не испытанная на собственной шкуре. Как проецируется Dasein на смерть?.. — Сеньориты в очках, потея от увлечения, одергивали свитера. — Это существо, предназначенное для смерти; связующее звено между чистым бытием и полным уничтожением… у-у, аргентинец… Извините; невозможно философствовать, абсолютно абстрагируясь…
Из-за спин сеньорит выглянуло белое, как гипс, внимательное лицо благоухающего духами Дардо Моратто.
— Продолжайте, продолжайте, Эстевес. Я для того и приехал, чтобы узнать, что думают в Мексике. Крайне интересно, крайне интересно видеть самое начало процесса. У вас дело идет. Вы себя покажете. Представьте меня девушкам. Но куда же вы?
— В туалет, — выпалил Эстевес.
— А!.. Знаете ли вы, как был изобретен сортир?
Сеньориты в очках с нервным смешком признались, что не знают. Моратто поправил галстук и широкий воротник пикейной рубашки.
— Какой пробел в вашем образовании! Его изобрел сэр Джон Уоттон, придворный елизаветинских времен, латинист и переводчик Вергилия. Что вы хотите, и он, несмотря на все свои достоинства, не избежал дворцовых интриг. Елизавета сослала его в один из этих холодных и неудобных замков. А как же, переводя Вергилия, пользоваться драгоценными моментами озарений, сопровождающих испражнение, когда приходится бежать по мерзлым полям?
Сделав в виде фиоритуры замысловатый жест, Моратто расплескал содержимое своего бокала.
— О, простите, сеньора, я вас не забрызгал?
— Ничего, — сказала, обернувшись, Норма Роблес. — Почти тринадцать лет, милый мой Родерико!.. Но ты ведь знаешь, в Мехико то-то и хорошо, что здесь никто никого не ищет, а, кроме того, у нас не отличишь зиму от лета, и время проходит незаметно. Да что я тебе рассказываю!
— Тринадцать лет, Норма.
— Ну и что?
— Ты ждешь мужа?
— Мужа? — она, жуя маслину, широко раскрыла глаза. И засмеялась — как раньше никогда не смеялась, подумал «милый мой Родерико». — Всему свое…
— Норма, — проговорил Родриго и хотел взять ее за теплую руку, сверкающую золотом и бриллиантами.
— О, тихо. Ты все еще чувствуешь себя в саду нашего незабвенного отрочества. — Она утопила в рюмке новый смешок. — В твоей пучине погибну я, бурный джин!
Никогда еще он не видел ее такой красивой, как теперь, под двумя вуалями, схваченными бриллиантовым аграфом. И она была иной, чем прежде.
— Ты стал настоящий стиляга. Я вижу, времена переменились к лучшему.
— Смотря с какой точки зрения, — сказал Родриго, разводя руками.
— Ну, ну, ну, не начинай опять эти нескончаемые разглагольствования доморощенного трибуна. Как ты мне надоел! Это — во-первых; а во-вторых, ты был не прав, не так ли? Нет, мой мальчик, только мы, богатые люди, отдаем себе отчет в том, какая пропасть отделяет нас от бедных; бедные не знают о ней, и, пока их не просветит какой-нибудь ренегат-помещик, нам ничто не грозит. Но comes the revolution, и первыми расстреливают ренегатов и путающихся под ногами интеллигентов. Ха-ха!
Родриго молчал, уставившись на спичку, валявшуюся на полу. Снова вкрался протяжный голос Дардо Моратто:
— Сэр Джон изобретает сортир и, сидя в нем, переводит Вергилия. Великий труд успешно доводится до конца. И подумать только, что нынешние английские джентльмены, отправляя нужду, не воздают благочестивой дани памяти сэра Джона Уоттона, латиниста, придворного и переводчика Вергилия!