— Ты заснул, Влад. Полез искать место усыпальницы и устал. Тебе приснилось.
— Приснилось? — задумался Влад. — Как мне могло присниться? Как вообще в таком месте можно было заснуть и как такое вообще могло присниться?
— Не знаю, — пожала я плечами. — Но другого объяснения у меня нет. Ты как себя чувствуешь?
— Да вообще-то удивительно нормально для всего этого.
Влад описал в воздухе неопределенный круг рукой
— Машину вести сможешь? Нужно выбираться отсюда.
Он прислушался к тому, что, очевидно, происходило у него в голове, и уже уверенно ответил:
— Да, судя по всему, смогу.
***
И мы возвращались домой. Это странно, но после всех этих неприятных и непонятных событий, случившихся в нашем путешествии, обратный путь был солнечным, легким и веселым. Последние сутки казались просто дурным сном. «С кем не бывает?», — думала я, вытянув ноги вперед и нежась в тепле, исходящем от нашей прекрасной печки.
«Женятся люди для того, чтобы переживать вместе и радости, и печали. По сравнению с радостями, эти печали настолько малочисленны, что я могу и перетерпеть немного. Женщина должна быть мягкой и терпеливой».
Так думала я, и, как показали грядущие события, все это было бы справедливым, если бы не одно «но». Если бы это действительно было так. А именно: если бы в этот вечер Влад действительно устал и перенапрягся. На самом же деле я впервые столкнулась с зеленоглазым демоном, которого чуть позже назвала Аликом. Наверняка, у него было совершенно другое имя, но он не счел нужным представиться. Потому что никому в голову не придет представляться еде. Мне понадобился приблизительно год, чтобы понять: я для Алика была питанием. Он насыщался моим страхом, растерянностью, неуверенностью в себе. Так же, как и остальные демоны, с которыми я познакомилась чуть позже. Просто Алик был первым, и самым нетерпеливым.
Но откуда мне было знать это тогда? И, в конце концов, кто точно может определить, где та грань, которая отделяет терпение истинной любви от ломающей судьбу жертвы?
Лия и Джен пили чай за большим дубовым столом. Эрик, годовалый сынишка Джен, устав елозить по ковровому покрытию гостиной, карабкался на колени то к одной, то к другой. Иногда он принимался хныкать, но очень проверочно и недолго. Эрик был на редкость покладистый и доброжелательный мальчик. Из тех, что улыбаются беззубо обворожительно и сразу даже незнакомым людям.
— Встретила на остановке Ануш, — голос Джен плыл по комнате в ароматах мяты, сопровождающих это чаепитие, — она сказала, что люди слышали ночью звук охотничьего рога в горах.
Я стояла, отвернувшись от девушек, на веранде, с которой открывался чудесный вид. Две розовые полоски заката прочерчивали сгущающееся надвигающейся ночью небо, опрокидывали его на бесстрастные и невероятно величественные в своем равнодушии горы. За стеклянной стеной, погрузившись в полное инферно, я лицезрела это ежевечернее умирание солнца, которое горы видели, пожалуй, столько раз, что мне и не снилось. Не хотелось ничего не говорить, сложно было даже из вежливости поддерживать беседу. Голоса доносились до меня словно не сразу, а с опозданием. Как свет какой-нибудь далекой звезды до Земли. Конечно, я сразу вспомнила загадочный Канопус.
Лия откликнулась на новость:
— Это все из-за той старинной легенды?
Вопрос повис в сгущенном мятном воздухе. Я поняла, что Джен просто кивнула, потому что после небольшой паузы Лия рассмеялась.
— Ох уж мне эти деревенские страшилки, — сказала она. — Уверена, сейчас пойдет слух, что Волк Аштарака вернулся. Может, хоть теперь люди перестанут выпускать скотину безнадзорно бродить по окрестностям.
Коровы чувствовали себя хозяевами в Аштараке. Ходили они по деревне абсолютно свободно, нежились на солнышке, развалившись на шоссе, задумчиво взирали на машины, которые напряженно маневрировали между ними. Одна из этих священных где-то в мире созданий проломила забор где-то в недрах заброшенного сада, и с тех пор жизнь в Старом доме напоминала западный вестерн. Сначала прямо под окнами вдруг раздавался жуткий треск и тоскливо-торжествующее «му-у-у», затем Лия кричала «Пристрелю, скотина», заряжала самодельный пугач пульками, которыми стреляют в тире, и выскакивала во двор. Взору открывалась неизменно одна и та же картина: рыжая рогатая красавица нагло и неторопливо обгладывает все, что находит для себя вкусного на кустах и деревьях, не очень-то реагируя на внешние раздражители. С задумчиво-философским выражением на морде.
За Лией выскакивала Джаз, черная кошка с белыми лапками, а черный кот Армстронг устраивался на подоконнике с видом киномана, опускающегося в мягкое кресло перед огромным экраном. Только без поп-корна и кока-колы.