Чуть с полатей не слетел Ванька, пока спускался. Отец, большой и, как всегда, степенный, войдя в избу, сложил на лавку у двери запорошенный снегом тулуп, шапку и первым делом помолился. Потом повернулся к жене и на Ваньку глянул.
— Как жили?
Мать рада-радешенька, но отвечает по-заученному:
— Господь бог хранил!
— Слава тебе господи!
Мать зажигает большой глиняный светильник и, накинув полушубок и платок, бежит топить баню, отец уходит распрягать лошадей. Ванька один, но сейчас ему ничуть не страшно. И ужин за одним столом с отцом кажется вкуснее. Даже затянувшаяся молитва не так клонит ко сну. И уж совсем исчезает сонливость, когда отец начинает развязывать привезенный из города большой лубяной короб Делает он это с непостижимой медлительностью, точно испытывая Ванькино терпение.
— Привез тебе, Арина, обновки...
В руках у матери большой пестрый платок. Она по-девичьи краснеет так, что при тусклом свете каганца видно.
— Что это вы, Киприан Иванович, надумали?.. Дорогой, верно, и уж шибко глазастый. Такую пестроту и но-сить-то, чай, грех?
— Другие носят!.. Не стара еще, чтоб хуже других ходить.
И еще подарки: ботинки, свертки с ситцем и миткалем...
На Ванькину долю приходятся две рубашки — сатиновая и ситцевая, но больше всего ему по сердцу длинный красный тесменный пояс с большими лохматыми кистями. Он пробует его примерить, но мать вырывает из рук: грех постом обновки надевать.
— Ужо на праздник наряжаться станешь.
— А это, значит, товар на сапоги,— говорит отец.
— Маленек еще в сапогах ходить!—для вида протестует мать.
— Не маленек!.. Вон как вытянулся...
Мать собирается спрятать сверток в укладку, но Ванька просит:
— Маманя, дай я только подержу маленько!..
Он берет сверток. В нем все, что полагается для настоящих сапог: голенища, подошва, стелька, задники, набор на каблуки.
— Не разворачивай, а то растеряешь.
— Я только понюхаю.
Ванька с упоением вдыхает дегтярный запах новой кожи.