— Давай, — сказал я, протягивая руку за альбомом.
— Не цапай, — сказала Попова, открывая альбом где-то посредине. — Ты будешь писать сейчас и вот на этой странице.
Я понял: она не хотела, чтобы я заглянул в начало альбома.
— Ты что, так и будешь держать альбом?
— Так и буду, — сказала она. — А ты пиши.
— Я не могу так, сразу. Мне нужно подумать.
— Думай и побыстрее — перемена кончается.
Я подумал минуты две и начал писать.
Строчки, которые вышли из-под пера, привели меня в ужас. Это были не стихи, а какая-то неловко рифмованная проза. Слова не хотели соединяться друг с другом, не лезли в строфу, и даже смысл того, что я писал, оказался не таким, каким я котел.
Я с опаской посмотрел на Валерию и прикрыл то, что написал рукой.
— Уже? — спросила она.
— Валера, давай этот лист вырвем, я напишу на другом.
— А ну покажи!
Она выдернула из-под моей руки альбом, пробежала глазами то, что я написал, и лицо её стало злым.
— Дурак ты, Внуков, а никакой не поэт!
Я остался в классе один. В голове звенело от увесистого удара по макушке альбомом.
Таким был мой первый в жизни гонорар…
Скоро я поссорился почти со всеми девчонками в классе, потому что каждой испортил в альбоме по листу.
Они считали, что я порчу нарочно, что не хочу писать им из гордости, что задрал нос. А у меня, честное слово, ничего путного не получалось даже тогда, когда я думал над стихотворением два или три часа. Не знаю почему. Вероятно, я кончился как поэт на первом же стихотворении.
Да что девчонки! С моим Орькой тоже начало твориться что-то неладное. Раньше мы сидели за партой вполоборота друг к другу и большую часть урока разговаривали шёпотом. Теперь Орька повернулся спиной ко мне. На коленях у него лежала тетрадь, и он что-то старательно в ней царапал. Кроме того, он стал каким-то рассеянным и на мои вопросы иногда отвечал невпопад.
Несколько раз я пытался заглянуть в тетрадь: что он там пишет? Но он отбивал меня локтем:
— Подожди. Не мешай!