«Свят! Свят!» — открещиваясь, отступала от Фикре старушонка, а Фикре, потерявший остатка разума в этой неоглядной русской ночи, наступал на нее:
— Э–э–э, добрая женщина! — с чужим акцентом выговаривал он. — Как пройти э–эе…
— Туда иди, туда, — махнула рукой в сторону молельной избы старушонка. — Там тебя кличут… Иди, иди с богом.
— Туда? — спросил Фикре, показывая пальцем на избу,
— Туда! — ответила старушонка и вдруг как–то резво, совсем по–молодому повернулась и во весь дух побежала к деревне.
— Асфальтовый мужик! — кричала она на ночной улице. — Антихрист пришел! Спасайтесь, добрые люди! Весь из смолы сделанный! Спасайтесь кто успеет!
Вспыхивал в домах по пути ее бегства огонь, я желтые квадраты света падали в пустые палисадники. Старушонка бежала к своему дому не оглядываясь, но и вбежав в свой двор, не успокоилась, Кинулась в дом, принялась выбрасывать из сундука на пол тряпки и торопливо увязывать их в узлы. Скоро, когда деревня окончательно проснулась, видели жители старушонку. Резво бежала она с узлами к старой, давно запущенной под овощехранилище церкви. Узлы были тяжелы, они пригибали старушку к земле, но старушонка находила силы еще кричать на всю деревню: «Спасайтеся, гражданы, кто может! Асфальтовый мужик явился!»
Тревожно стало но всех избах. Замычали во дворах коровы, снова бабы кинулись к сундукам, заплакали во всех домах дети, и тщетно участковый милиционер бегал по улицам — никто не мог объяснить ему причину тревоги, только бабы во всех домах связывали в узлы имущество, наскоро одевали детей и бежали по улицам к церкви.
Побегав так и не замечая никаких иных нарушений общественного порядка, милиционер отправился к себе домой, чтобы сообщить о случившемся в районное управление.
А в молельной избе пели как раз «Есть у птиц небесных гнезда, норы есть, где лисам жить, лишь Христу, кем полны звезды, негде голову сложить…», когда дверь вдруг распахнулась и с ночной сыростью возник на пороге Фикре. Вид его, как мы уже говорили, был ужасен. Но в избе к тому же ярко горел свет, и все безобразие появления Фикре перед молящимися людьми произвело еще более сокрушительное впечатление. Зажимая носы, молящиеся отпрянули от Фикре, и порядок в избе явно смешался.
Фикре же, ослепленный светом, стоял на пороге и уже ничего не помнил, кроме фразы из англо–русского разговорника:
— У меня украли чемодан! Милиция! Скорее в отель! Где мой чемодан? — кричал он.
И даже просвещенный гость Домны Замородновны и тот растерялся в первые мгновения. А уж что говорить о самой Домне? Она забилась в угол и тихо забормотала: «Домолилися… Вот и началося…»
Но руководитель общины уже оправился и, видя, что перед ним, хотя и обосранный воронами, но все же обыкновенный негр, спросил у него на довольно чистом английском:
— Вы иностранец? Вы говорите по–английски?
Фикре так обрадовался, слыша наконец–то знакомую речь, что ему показалось на мгновение, будто прямо из страшного вороньего леса он попал в свое посольство.
— Да! Я иностранец… — закричал он и бросился к просвещенному гостю. — Помогите мне! Где я?.. Вы поможете мне добраться до нашего посольства?
— Да, — ответил тот, и Домна Замородновна, которая со страхом наблюдала из своего угла за братанием чудовища с ее братом, разом вдруг переменилась во мнении к нему.
— Ишь ты! — бормотала она, спеша выбраться из избы. — Ведь и сам, должно быть, антихрист, если с антихристом побратался… И толкует–то по–ихнему… Ой, беда…
Она бежала по деревенской улице, позабыв, что оставила в молельной избе клюку, и тревога, которая окутывала деревню, только укрепляла ее в совершившейся мысли.
— Накликали, — бормотала она, — накликали на свою головушку, а я–то, полоротая, еще и помогала им… Ой, грех–то!
В своем дому в отличие от сухонькой старушонки Домна Замородновна не стала увязывать в узлы вещи, а первым делом принялась выкидывать на улицу шмотки «супостата» — своего гостя. Она свалила их грудой на капот машины, и, отплевываясь и крестясь, снова скрылась в доме. Закрыла двери на все засовы, достала из чулана иконы, сохранившиеся еще со времен ее дружбы с теплиценским батюшкой, обтерла с них пыль и торжественно повесила в угол. Потом повалилась перед ними на колени и принялась усердно молиться.