Иногда Домна Замородновна поворачивалась к окну, поглядывала на машину брата — как бы не схулиганили чего деревенские! — и тут ее не оставляла мысль о преимуществах брата перед теплиценским батюшкой.
«И машина–то у тово хужее, — думала Домна Замородновна, — куды ему до нас…»
— Батюшко, — наконец сказала Домна Замородновна.
Гость отвлекся от книги.
— Сестра! — сказал он. — Не зовите вы меня так. У нас один Отец, а я вам просто брат…
— Ой–ой, — спохватилась Домна Замородновна, — я так это, так просто замечталась… Вот скажи мне, братец… Чево сегодня, опять конца света ждать будем?
Гость поморщился.
— Не так все, сестра, — вставая, сказал он. — Не так…
И тут с ним случилась одна из самых блестящих лекций, которые он когда–либо читал. Яростно нападал он на голландскую книгу, в пух и прах разрушая ее положения. Его филиппики были исполнены грациозности и блеска. Латинские слова так и сыпались с языка, и Домна Замородновна, вся подавшись вперед, жадно ловила их, наслаждаясь их тайной прелестью.
— Вот так, — сказал наконец гость. — Понятно?
— Понятно, понятно, — закивала головой Домна Замородновна. — Значит, будет конец света?
— Ах! — сказал брат и, чтобы переменить разговор, спросил: — Наши–то не собираются еще?
— Как не собираются, — ответила обрадованная Домна Замородновна. — К брату Филиппу четверо приехали, у сестры Анисьи еще двое остановились. Сестра Александра дочерей троих приведет, брат Федор будет…
Сразу за домами Фикре свернул в лес. Там было уже совсем темно, только вверху, между деревьями, хмуро светило небо. Фикре никогда не был боязливым человеком, смело шагал он по темному лесу, но, когда над головою послышалось хлопанье крыльев и раздался вороний крик, ему стало страшно. Все пространство неба заполнилось черными крыльями. Что–то скользкое упало на щеку, что–то мягкое шлепало по модному плащу, и тогда Фикре не выдержал и побежал.
Он спотыкался о коренья и падал, раздирая одежду, напролом бежал сквозь сросшийся непроходимый кустарник, а над головой по–прежнему хлопали черные крылья, и Фикре поднимался с мокрой земли и снова бежал.
Сухонькая старушонка долго в тот день не заходила в свой дом. Она стояла во дворе возле калитки и смотрела, как движутся к молельной избе желтоватые огоньки. Это с карманными фонариками пробирались туда баптисты.
Старушонке и боязно было, и страсть как любопытно. Постанывая от страха, она двинулась следом за мерцающими в ноли огоньками.
Без фонаря идти было неловко, и старушонка убедилась и этом, когда шлепнулась посреди лужи. Однако она отважно продолжала свой пути, и не прошло и получаса, как оказалась возле молельной избы.
В щель между ставнями пробивался желтый свет изнутри и голоса. В избе пели. Старушонка подкралась к щели и припала глазами к ней. Странное зрелище представляла собою изба. Степенные мужики и бабы, все в городских, дорогих одеждах, сидели на лавках напротив стены, на которой висела картина с изображением поля с крестами, залитого песчаной желтоватой краской, с угрюмым низким небом над ним, с белыми верхушками гор вдалеке… У всех мужиков и баб в руках были книжечки, не отрывая от них глаз, все пели.
Эта картина была поразительна еще и тем, что сухонькая старушонка никогда не видела ранее, чтобы взрослые и тем более трезвые люди ни с того ни с сего пели песни. «Манят, — уверенно подумала она, — асфальтового мужика манят».
Она так увлеклась созерцанием песнопения, что не сразу почувствовала, как тронули ее за плечо. Только когда увидела черную, как бы истаивающую на подушечках пальцев руку, она обмерла всем нутром, и ноги у нее подкосились.
«Выманили! — мелькнуло в ее голове и: — Свят! Свят!» — она отшатнулась от Фикре, вид которого и воистину был ужасен. В изодранной одежде его запутались сухие ветки и какая–то болотная трава, а курчавые волосы были покрыты вороньим пометом, и ужасающий запах исходил от них.