В течение двух месяцев Роуэн был школьным парией, отверженным, изгнанным из высшего общества. Хотя обычно такие истории исчерпывают себя и постепенно сходят на нет, в данном случае так не произошло. Каждый футбольный матч сыпал свежую порцию соли на рану; а из-за того, что все игры их команда проигрывала, боль усиливалась вдвойне. Роуэн никогда не был особо популярен, но и объектом травли тоже не служил. Однако сейчас его постоянно загоняли в углы и били, били, били… Ему объявили бойкот, и даже друзья чурались его. Включая и Тайгера.
— Вина по ассоциации, мужик, — объяснил Тайгер. — Я понимаю твою боль, но не хочу почувствовать ее на собственной шкуре.
— Какая прискорбная ситуация, — посетовал как-то директор, когда Роуэн в очередной раз сидел во время обеденного перерыва в медпункте, ожидая, пока заживут свежие ссадины. — Может, тебе стоило бы подумать о переводе в другую школу.
А потом пришел день, когда Роуэн не выдержал. Он вскочил на стол в школьной столовке и произнес ложь, которую все хотели от него услышать.
— Тот серп был мой дядя, — объявил он. — Это я подсказал ему выполоть Кола Уитлока.
Само собой, соученики поверили каждому его слову. Они загалдели и принялись кидаться в Роуэна едой. Тогда он сказал:
— К вашему сведению, мой дядя придет еще, и он попросил меня выбрать, кого выполоть следующим!
Еда мгновенно перестала летать. Гневные взоры погасли. Избиения чудесным образом прекратились. Пустоту, образовавшуюся вокруг Роуэна, заполнила… гм… пустота. Никто отныне не встречался с ним взглядом. Даже учителя, и те не смотрели на него, а некоторые начали ставить ему «А», когда он в действительности заслуживал «В» или «С». Роуэн чувствовал себя призраком, реющим в слепой зоне мира.
Дома все шло как обычно. Отчим в дела пасынка не вмешивался, а у матери других хлопот был полон рот, ей некогда было вникать в проблемы Роуэна. Они знали о происходящем в школе, но закрывали на это глаза по примеру тех родителей, которые, будучи не в силах справиться с проблемой, притворяются, что ее нет вовсе.
— Я хочу перевестись в другую школу, — сказал Роуэн матери, наконец прислушавшись к совету директора.
— Ну если ты считаешь, что так будет лучше… — ответила та равнодушно, и это безразличие больно кольнуло сына. Роуэн был почти уверен: скажи он ей, что покидает нормальное общество и присоединяется к секте тонистов, она ответит: «Ну если ты считаешь, что так будет лучше…»
Словом, когда пришло приглашение в оперу, ему было все равно, кто его послал. Это была отдушина, пусть только на один вечер.
Девушка, которую он встретил в ложе, отнеслась к нему довольно дружелюбно. Красивая, уверенная, из тех, что не сидят в одиночестве. Наверняка у нее есть парень, хотя она о нем и не упомянула. А потом заявился серп, и мир Роуэна опять окутался мраком. Этот человек — источник всех его бед! Роуэн с удовольствием перекинул бы его через перила ложи, если бы это сошло ему с рук. Но нападений на серпов общество не терпело. В наказание выпалывали всю семью. Такими суровыми мерами обеспечивалась безопасность почтенных служителей смерти.
По окончании спектакля серп Фарадей вручил каждому из них по карточке и дал четкие инструкции:
— Завтра ровно в девять часов вы оба придете на встречу со мной по этому адресу.
— А что сказать родителям про сегодняшний вечер? — спросила Цитра. Похоже, ее родителям было не все равно, где обретается их дочь.
— Говорите, что хотите. Главное для вас — прийти завтра, остальное не имеет значения.
По этому адресу находился Музей мирового искусства — лучший музей города. Он открывался только в десять, но охранник, увидев серпа, шагающего по ступеням главного входа, тут же отворил двери и впустил всех троих, не дожидаясь, пока его попросят.
— И здесь преимущества положения, — заметил серп Фарадей.
Они шли по залам с творениями старых мастеров в полном молчании, нарушаемом лишь звуком их шагов и редкими комментариями серпа: «Взгляните только, как Эль Греко пользуется контрастом, чтобы вызвать у зрителя эмоциональный отклик!», «Посмотрите, какое плавное движение на этой картине Рафаэля! Как оно придает экспрессии сюжету!», «А, Сёра! Пророческий пуантилизм за сотню лет до эпохи пикселей!»
Роуэн, не выдержав, наконец задал назревший вопрос:
— Какое все это имеет отношение к нам?