— Я бежал к тебе со всех ног, мой друг!
— У тебя получилось? Я уверен, что по-другому быть не может!
— Вот, — я протянул компас и с неестественной важностью сказал, — мастер все починил, и приказал мне как можно быстрее тебе его доставить.
Ромаль с серьезным видом принялся проверять механизм, чтобы убедиться в его исправности.
— Пойдем со мной, Шаду. Смотри, в этом направлении север. Я думаю, там мой папа, потому что там холодно, и только настоящий мужчина может покорять северные земли. А это — юг. И я точно знаю, что там мама. Она ждет папу, ведь на юге тепло и безопасно.
— А зачем твой папа отправился на север?
— Все просто, Шаду. Он отправился совершать подвиги для мамы. Сначала я найду папу, помогу ему, и мы вместе вернемся домой.
Я не в силах разбить этот великолепный мир фантазий. Я не могу открыть завесу правды этому чудесному мальчику. Это жестоко. Чему жизнь хочет научить Ромаля, ведь он так преданно доверяет ей? Я часто проходил мимо. Я был безразличен к людям. Но сейчас у нас было одно сердце на двоих.
Хегри, ты не виноват. Ты всего лишь отражение людей, которые превращают тебя в элизиум. Мертвецы с бьющимися сердцами изгнали чистые души в самые темные уголки твоей паутины. И я ходил, как они, с закрытыми глазами, рыская в поисках наживы. Наступал на головы и был опорой для чужих стоп. Проходил мимо задыхающихся и умирающих от жажды, оправдывая себя внушением: «Кто-нибудь другой…» Я неосознанно скармливал себя одичавшему зверю. Это и есть трусость. Обглоданная душа выбивалась на волю, но цепи, которые я выковал, были слишком прочны. Каждый день новой жизни дарил мне и радость, и боль. Нет, это не чувство вины, это стыд видеть себя прежнего сквозь время. Стены рушились внутри, принося страдание, но и очищали от въевшейся плесени мое сознание. Начать жить заново — это испытание, подвластное не каждому. Слишком тонкая нить, которая не прощает ошибок.
Я подготовил дом к приходу месье Деданжа и с небывалым волнением ожидал его. Когда скрипнула дверь, я, словно получив укол, вскочил с дивана и побежал за картиной. Нелепо пряча ее за спиной, я с особой осторожностью пошел навстречу маэстро. Его появление сопровождалось сверкающей улыбкой, и он явно догадывался, что его ждет сюрприз.
— Месье Деданж, — хрупким голосом начал я. — Я безмерно благодарен Вам за все, что Вы делаете для меня! Я считаю Вас самым талантливым в мире человеком.
Маэстро не скрывал смущения и по-детски отводил глаза в стороны. Он явно был из числа тех, кто привык одаривать похвалой, а не принимать ее. Я медленно представил картину в новом наряде. Глаза маэстро засверкали счастьем. Видимо, он даже не мог поверить, что это он создал столь очаровательное творение. Деданж как будто боялся приближаться к непривычному блеску, который освещал портрет.
— Боже мой, Шаду! Это просто чудо. Багет столь восхитителен!
— Это дело рук мистера Чегони.
— Никогда бы не подумал, что скряга способен на такое!
— Месье Деданж, ваши картины заслуживают знакомства с этим миром. Уверяю Вас, в них есть дыхание жизни. Дыхание, которое дарит веру и надежду!
— Мир изменился, юноша. У людей другие ценности.
— Мир остался прежним. Просто людям нужна любовь.
— Любовь — это обманчивое чувство, Шаду. Любить — значит смотреть на солнце закрытыми глазами. Сквозь веки солнечный свет греет тебя, ласкает. Но если ты сразу откроешь глаза — тебе станет больно. Ты сожжешь сетчатку, а может быть, даже ослепнешь.
— Тогда зачем нам глаза, если мы прячемся от солнца? Ведь в темноте мы тоже слепы.
— Может ты и прав, Шаду… Я старый, одинокий калека, мне не нужна жалость людей!
— Месье Деданж, вы не ничтожество, чтобы Вас жалеть! Вы стали символом безграничной силы для меня.