От пыльного газа из глаз текли слезы, тошнотная слабость кружила голову.
Полещук махал головой, стряхивал слезы и снова глядел — подсчитывал медленные обороты конуса.
Засыпной аппарат работал правильно.
Но первую плавку в эту смену добыли с трудом.
У печи угрожающе поднималась температура.
Сбавили дутье. Пробили летку. Но чугун не шел.
Огненный нарыв находился где-то выше свода горна.
Кипящий чугун, проедая кладку, мог бедственно прорвать ее.
Пронзительным пламенем кислорода прожгли ходы в запекшейся массе, чтобы выпустить кипящий чугун.
Потом началось падение температуры домны.
Ее бессильное замирание.
Пустили горячее дутье. Сжатый жгучий воздух с песчаным дерущим скрежетом врывался в домну.
Частые, огромной мощности, тугие удары газомоторов. Это они нагнетали в каупера воздух. Леточное отверстие, пробитое, развороченное, зияет.
Но чугуна нет.
С шипеньем и фырканьем вылетает из летки горячий мусор, но не чугун.
Расплавленная шихта спекается, твердеет. Закупоривает цельной, тяжелой глыбой шахту домны.
Пробили кладку. Изменили температурный фокус. И почти по капле снова начал оттаивать чугун. Сочится.
Печь работала на малом ходу, с неполной нагрузкой.
Густой шлак залепил стволы фурменных рукавов. Полещук с красным и злым лицом кричал на рабочих. Расставив ноги, натянув до рта кепку, отворачивая лицо от парящих холодильников, он закручивал болты новой фурмы.
И внезапно «козел» — гигантская спекшаяся глыба — дал осадку.
Она ударила в горн, словно гигантский поршень, и выбила фурму.
Кипящий чугун хлестал из отверстия. Полещук нагнулся к железному лому, чтобы ударить им по подвешенному буферу — дать сигнал о прекращении дутья. И этой секунды промедления было достаточно.