Прощайте — вот-вот приедет почта. Пишите мне в Монпелье, а потом — в Каркассон. Надеюсь, мне не придется слишком долго ждать Ваших писем — они всегда приносят мне столько счастья.
Еще раз прощайте.
Тулон, 2 октября 1834.
Давно я не писал Вам, друг любезный. Лишь только моя нога приняла обычные свои размеры, мне захотелось наверстать потерянное время и «совершить несколько поездок по здешним краям. Я сумел даже установить разницу между клопами — уроженцами Карпантра и клопами в Оранже, Кавайоне, Анте и других местах. Почти все они могут лишить -сна честного человека. Я не стану Вам рассказывать ни о прекрасных вещах, какие мне довелось увидеть, ни о humbugs *, которые я обнаружил. Но знаете ли Вы, что означает draquet? Это то же самое, что fantasty. Сейчас объясню значение двух этих дикарских слов: для начала надобно знать, что богатство департамента Воклюз — это прежде всего шелка. В каждом крестьянском, доме выращивают червей и сучат шелк, от чего, во-первых, в воздухе висит зловоние, а во-вторых, очень часто шелкопрядов находят прямо на ягодных кустах. В сумерках иные крестьянки довольно неосмотрительно обирают с кустов этих шелкопрядов и кладут себе в корзины. Мало-помалу корзина тяжелеет и в конце концов вес ее увеличивается настолько, что бедная женщина потом -обливается. Когда же после долгого и тягостного пути крестьянка приходит на берег ручья, нести эту корзину дальше она просто не в силах и вынуждена опустить ее на землю. Оттуда немедля выскакивает маленькое ухмыляющееся, существо с громадной головою и с хвостом, как у ящерицы, и бросается в ручей с криком: «M’as ben porta!», что означает по-провансальски или на языке draquets «Спасибочко за доставку!» Я встречал уже нескольких женщин, одураченных этими хитрющими дьяволятами, и меня чрезвычайно огорчает, что я ни разу не видел их -сам. Я, право же, получил бы от знакомства с ними живейшее удовольствие.
Моя поездка затягивается по той причине, что дни становятся короче. Завтра я еду во Фрежюс 1, а оттуда отправлюсь на Леренские острова, где надеюсь увидеть развалины первой христианской церкви на Западе 2. Я более чем наполовину уверен, что ничего там не найду. Но
надобно относиться совестливо к своему делу и инспектировать все исторические памятники.
На свете нет ничего грязнее и прелестнее Марселя. Столь же грязны и прелестны его жительницы. Каждая — с характером, прекрасными черными глазами, с прекрасными зубами, крошечными ножками и тончайшими щиколотками. Одеты же изящнейшие эти ножки в чулки грубой вязки цвета марсельской грязи, толстые и штопанные — перештопанные нитками двадцати разных цветов. Платья у них сшиты дурно, вечно мятые и в пятнах. Прекрасные черные волосы большей частью своего блеска обязаны сальным свечам. Добавьте к тому чесночные ароматы, смешанные с чадом прогорклого прованского масла, и Вы получите представление о марсельском колорите. Какая жалость, что в мире нет ничего совершенного! И все же, они очаровательны. Вот это настоящая победа.
Вечера, теперь уже совсем долгие, начинают тяготить меня невыносимо. Разумеется, мне надобно отписать целые тома писем и отчетов для моих двух, а то и трех министров. Приятнейшие эти занятия никак не мешают мне вот уже три недели пребывать в хандре. Сны мне- снятся наимрачнейшие, и мысли, меня одолевающие, также не слишком радужны. И ни слова от Вас! А мне так это необходимо. Если Вы напишете тотчас же, адресуйте письмо на Каркассон. Весточка от Вас нужна мне. чтобы вернуться к жизни.
После Каркассона я поеду в Перпиньян, Тулузу и Бордо. И очень надеюсь найти там что-нибудь от Вас. Набросок, обещанный Вам мною, еще не закончен. Но я привезу его в Париж. Напишите, что еще я могу привезти, что доставило бы Вам удовольствие. Вот цветок колючего кустарника, который растет во множестве в окрестностях Марселя и пахнет пленительно, как фиалка.
Прощайте.
Перпиньян fi, 14 ноября <1834).
Вы так давно мне не писали, что я стал уже беспокоиться. К тому же меня одолевает одна нелепейшая мысль, о которой я не смею даже рассказать Вам. Осматривал я тут как-то в Нйме римский колизей 2 с архитектором департамента, который подробнейшим образом описывал мне произведенные им реставрационные работы, как вдруг в десяти шагах от нас я увидел прелестную птичку чуть больше синицы, с туловищем цвета сурового полотна и красно-бело-черными крылышками. Птичка сидела на карнизе и пристально на меня глядела. Я прервал словоизлияния архитектора и спросил, что это за порода. Он — страстный охотник, однако же, как он сказал, никогда прежде такой птицы не видел. Я приблизился к ней, и она взлетела, лишь когда я подошел настолько близко, что мог ее коснуться. Отлетев на несколько шагов, она села и стала снова глядеть на меня. Куда бы я ни шел, она, казалось, летела следом, ибо я видел ее на всех этажах амфитеатра. Она была одна и летала бесшумно, точно ночная птица.
На другой день я вновь пошел осматривать колизей и. вновь увидел мою птичку. На сей раз я захватил с собою хлеба и принялся кидать ей крошки. Она поглядела на них, но клевать не стала. Затем, присмотревшись к ее клюву, я кинул ей крупного кузнечика, предположив, что она питается насекомыми, но, верно, ошибся. Самый известный в городе орнитолог сказал мне, что в их краях такие птицы обыкновенно не живут.
И наконец, придя в последний раз на то место, я снова повстречал мою птичку, и снова она следовала за мною по пятам, столь неотступно, что влетела в узкий темный проход, куда птицам дневным залетать не следует.
Тут я вспомнил, что герцогиня Букингемская в день убийства своего супруга3 увидела его в обличье дневной птицы, и мне пришла в голову мысль, что Вас, быть может, уже нет в живых и Вы в облике птицы прощаетесь со мною. Помимо воли, глупая эта мысль перевернула мне всю душу и, уверяю Вас, радости моей не было границ, когда я увидел, что Ваше письмо помечено днем, когда я впервые увидел мою чудесную птицу.
Приехал я сюда в ужасающую погоду. Ливень, какого не бывает на севере, затопил всю местность, перерезав дороги и превратив ручьи в •бурные реки. Теперь я лишен возможности выехать из города в Серра-бонну, где у меня есть дело. Не знаю, сколько времени это может длиться.
Устроиться в гостинице я так и не сумел, ибо в Перпиньяне ярмарка, да к тому же в городе полным-полно испанцев, сбежавших от эпидемии. Когда бы мне не удалось пробудить сострадание в одном шляпнике, я принужден был бы спать на улице. Пишу Вам, сидя в холодной комнатушке, рядом с дымящим камином, проклиная дождь, который лупит в окно. Служанка, прислуживающая мне, говорит только по-каталонски и понимает, только если я обращаюсь к ней по-испански. Книг у меня с собою нет, и я никого здесь не знаю. И наконец хуже всего то, что покуда не поднимется северный ветер, я застряну тут неизвестно на сколько дней, не имея даже возможности вернуться в Нарбонну, ибо мост, который мог бы обеспечить мое отступление, ни на что уже не годен, а если вода поднимется еще, его и вовсе снесет. Превосходный случай для того, чтобы погрузиться в размышления и начать записывать свои мысли. Однако ж и мыслей нынче никаких нет. Я просто места себе не нахожу от нетерпения. У меня едва достает сил, чтобы писать Вам. А Вы ни словом не упомянули о письме, посланном мною из Арля. Быть может, оно разминулось с Вашим?
Я побывал у Воклюзского источника \ где мне захотелось написать Ваше имя; но там оказалось столько мерзких стишков, столько всяких Софи, Каролин и пр., что я не решился осквернить Ваше имя, ставя его в такой дурной компании. Это — самый дикий в мире край. Одни скалы да вода. Вся растительность ограничена смоковницею, которой неизвестно как удалось пробить себе дорогу среди камней, да изящнейшему венерину волосу, чью веточку я и посылаю. Когда Вы пьете от насморка сироп венерина волоса, Вам, верно, и в голову не приходит, что растение ото выглядит довольно привлекательно.
В Париже я буду к 15 будущего месяца 5. Сам еще не знаю, какую выберу дорогу. Возможно, решу возвращаться через Бордо. Но если погода не улучшится, придется ехать через Тулузу. Тогда я буду в Париже двумя неделями реныне. Надеюсь в Тулузе получить от Вас весточку. Если же ее не окажется, я смертельно обижусь.
Прощайте.
17
Париж, {декабрь 1840?),