Он приложил руки к сердцу и, вновь отвесив по-восточному поклон, вышел.
Нам не пришлось пробыть с отцом этот час, который мы считали последним. Все произошло гораздо быстрее. Тот самый джигит, что входил с Сахбо, прибежал за отцом.
— Доктора срочно к тяжелораненому беку Вахидову!
Отец поспешно вышел. В сенях стоял Сахбо. Он поманил меня пальцем, а потом, видя, что я не двигаюсь, взял меня за рукав халата и молча вывел. Нас никто не остановил.
У халупы стояли две оседланные лошади.
— Ах, так это ты тот джигит, с которым мне надо ехать в Коканд?! — спросил я. — С тобой я не поеду! И вообще никуда не поеду без отца.
— Отец поедет с тобой, — тихо, по-русски сказал Сахбо. — Вахидов убит. Доктор ему уже не поможет.
Я больше не спорил и вскочил на лошадь. Откуда-то из темноты показался отец. На ходу он стаскивал с себя белый халат. Сахбо помог ему сесть на лошадь.
— И ты, Сахбо, с нами, — сказал отец.
— Нет, не могу! Скачите быстрей, пока не хватились.
Он ударил наших лошадей нагайкой.
Последнее, что я услышал, было:
— Прощай, Леша! Друг!
Через час бешеной скачки мы наткнулись на разъезд Красной Армии.
Что еще записать мне в тетрадь моего отрочества? Оно началось весенним ранним утром. Арба, покачиваясь, везла меня из селения, где осталось мое детство. Тогда сады Кудука еще долго провожали меня бело-розовой пеной цветения, устилая дорогу нежными лепестками. Вслед звенели арыки. Воздух, насыщенный маслянистым благоуханием, как и движение арбы, убаюкивал меня…
Кончилось отрочество весенней ночью у красноармейского костра среди незнакомых, но близких по сердцу людей в походных шинелях. Ночь была непроглядно черная, с черно-призрачным, бездонным небом, с огромными живыми дрожащими звездами.
Отец остался врачом в частях Красной Армии. Я некоторое время следовал за ним в его отряде не то на правах сына, не то — санитара, потом сбежал и, прибавив себе два года, стал бойцом Красной Армии.
С отцом мы встретились неожиданно в Коканде в 1921 году. Это был знаменательный день. К тому времени басмачество было ликвидировано. Остатки басмаческих отрядов добровольно сдавались.
И вот я стоял в рядах кокандского гарнизона, а мимо нас ехали в халатах, обвешанные, как и прежде, оружием, но теперь понурые басмачи. Оружие они бросали в общую кучу и, спешась, отводили в сторону коней, а потом покорно становились перед командиром нашего гарнизона, молодым узбеком-коммунистом.
Я с волнением вглядывался в обросшие волосами лица. Я все искал среди них друга моего детства Сахбо. Но третьей встречи с Сахбо так и не произошло. Зато я встретил отца.
Наконец-то мы поселились с ним на Розенбаховском проспекте — в той самой квартире, которая была предназначена заведующему городской больницей. Но теперь мы заняли в ней только одну комнату: в остальных жили медицинские сестры и санитары военного госпиталя, главным врачом которого стал отец.
Прошло некоторое время, и мы узнали многое из того, что было скрыто от нас прежде. Сведения эти притекали к нам постепенно от разных людей и из разных мест.