Курбан встал и, обойдя стул, подошел ко мне.
— Ты видал меня раньше? — спросил он.
— Видел.
— Вот как! — Он усмехнулся. — Как же ты в таком случае решился прийти сюда и назваться вымышленным именем? Ведь если один человек знает другого, то и тот, другой, знает его.
Я молчал.
Я так привык к двум языкам — узбекскому и русскому, — что не сразу сообразил, что со мной говорят по-русски.
Вахидов сел на кошму. Мы с отцом стояли.
— Ах, Петербург! — сказал он. — Александринка! Буфф! Цыгане! И вы, Михаил Алексеевич, все променяли это! И на что? На эту войну чужого вам народа?
Он первый раз назвал отца по имени и отчеству.
Отец спросил:
— Вы бывали в Петербурге?
— Да! Я дрался на германском фронте. Я офицер, хотя и узбек.
— Для узбека вы хорошо говорите по-русски, — сказал мой отец.
— А для русского, доктор, вы слишком хорошо говорите по-узбекски. Кончим любезности!
Он тоже встал с кошмы.
— Надеюсь, вы поняли: разговор о поваре был шуткой. Теперь не время для гастрономий… Этого пленного джигиты, верно, уже прикончили. А теперь к делу. Назначено наступление на Ташкент. На рассвете мы выступаем. Предполагается серьезная операция. С нашей стороны могут быть большие потери. Вы нам нужны, доктор, и поедете с нами. Я гарантирую безопасность вашему сыну. Он должен вернуться в Коканд. Наш джигит едет туда. Сын ваш поедет с ним.
Отец ответил твердо:
— Хорошо, он поедет в Коканд.
Вахидов поклонился отцу:
— Ваше решение, доктор, очень разумно.
И, усмехнувшись в мою сторону, сказал:
— Ну, Умар, через час будь готов.