Я почесал затылок, помолчал недолго. А потом признался:
— Мне на работе перестало нравиться. Совсем.
Леня прищурил один глаз, а после снова приложился к кружке с пивом. Тихо отрыгнув, он вытер губы рукавом рубашки.
— Понимаешь, за последний месяц у меня вообще пропал задор и всякий интерес к моей писанине, — продолжил я. — Такое ощущение, что занимаюсь ерундой и просто трачу время. Объясни, что за фигня? По Фрейду. Ты же на психолога учился.
Леня расплылся в широкой улыбке и глянул на меня со снисхождением, как на не самого смышленого ребенка. А потом ответил с неожиданно серьезным лицом:
— Ты просто всегда сытый и одетый, Кирь. А это вредно. О высоком думать начинаешь. Цель в жизни искать. — Он облизнул жирные пальцы, вытер их салфеткой. — А некоторые не могут себе этого позволить.
Я нахмурился и посмотрел на Леню. Почему-то весь его придурковатый флер куда-то испарился, и он неожиданно посерьезнел.
— Ты побатрачь, как я, в две смены на ногах с утра до ночи. Пообщайся с пьяными кретинами, послушай их нытье, поусмиряй особо буйных…
Леня взял бокал, глотнул еще немного пива и закусил ломтиком картошки.
— А когда придешь домой, единственным твоим интересом и целью в жизни будет кровать, на которую ты свалишься без сил, — продолжил он бесцветным голосом. — А утром проснешься и опять на каторгу. И так уже два года, бляха!
Тут я даже несколько встревожился от его слов. Казалось, что сейчас передо мной сидел не он. Не тот задорный балагур, который веселил меня забавными историями и смешными шутками, а глубоко несчастный человек, который долго прятал свое настоящее лицо под маской беззаботного весельчака.
Я хотел ввернуть что-то сочувственное, но Леня меня опередил и, махнув рукой, сказал:
— Ладно, забей. Это меня от пива понесло, наверное. Хотя… А на журфаке ты зачем штаны просиживал четыре года?
— Мне тогда казалось, что это почетная и интересная работа, с помощью которой я смогу помогать людям и делать их жизнь лучше, — сказал я и мрачно усмехнулся собственной наивности. — А в итоге я штампую говно-новости про педофилов, проституток и хвалю каких-то упырей за бабки.
— Вот именно, Кирюх. За бабки! — хмыкнул Леня, выделив последнее слово. — Они у тебя, по крайней мере, есть.
— И что?
— А то! Ты счастья своего не видишь, что ли? У тебя и батя при бабле, три магазина держит в Подмосковье, да еще деньжат тебе подбрасывает регулярно, чтобы сына ни о чем не беспокоился. Вон какую «трешку» в центре прикупил. И тачка при тебе. Живи и радуйся, дурак!
С этими словами Леня проглотил остатки пива, и глаза его опять заволокло хмельным туманом.
— Но что-то же должно быть в жизни, кроме бабок? — спросил я, глядя куда-то сквозь него.
— Конечно. Много бабок! — крякнул Леня со значением и поднял толстый указательный палец. — Это я тебе со всей ответственностью заявляю.
Он махнул рукой одному из дублей, и официант-программа зашагал к нашему столику.
— Поэтому вообще не парься, Кирь. Вот у меня одна проблема — чтобы хватило денег до следующей зарплаты дотянуть, — пожаловался он. — И мне некогда задумываться, правильным ли я делом занимаюсь и много ли приношу кому-то пользы. Мне надо тупо что-то жрать, платить за съемную хату, шмотки покупать. И чтоб на баб еще оставалось.