— Ну ладно, ругай меня как хочешь, облегчи себе душу. — Он снова взял сигару. — Только позволь мне смотреть на тебя, как я не смотрел еще ни на одну женщину, — как на дорогого человека… Это что-то новое во мне… Как на родного мне человека… Ты мне не веришь?
— Нет, не верю.
— Ну так слушай. Пока что я обнаружил, что ты с кем-то путаешься. Ради бога, не отрицай этого. Скажи мне, что это глупость, ветреность, чепуха, но только не отрицай. Ведь если бы я захотел выследить тебя!.. Но нет, нет, шпионить — это недостойно ни тебя, ни меня. Я хочу только быть к тебе повнимательней, сказать, что вижу тебя насквозь, и ты ничего от меня не скроешь, потому что если мне заблагорассудится, я даже мысли твои у тебя из головы извлеку, чтобы хорошенько их рассмотреть, даже твои самые сокровенные впечатления выну, а ты об этом и не догадаешься. Так что поберегись, девочка, опомнись. Об этом больше не будет речи, если ты пообещаешь мне вести себя хорошо и быть мне верной. Но если ты обманешь меня, если продашь мое достоинство за ласки какого-нибудь пошлого сопляка, то пеняй на себя: я буду защищаться. Никому еще не удавалось водить меня за нос.
— Все это ни на чем не основано, все твои домыслы, — сказала Тристана, лишь бы не молчать. — У меня и в мыслях не было…
— Посмотрим, — отвечал тиран, снова устремляя на нее свой пронизывающий взгляд. — Все уже сказано. Ты вольна уходить и возвращаться, когда тебе вздумается. Но напоминаю тебе: меня не проведешь… Ты для меня и жена, и дочь, смотря по обстоятельствам. Я взываю к памяти твоих родителей…
— Мои родители! — воскликнула девушка, вспыхнув. — Да если бы они воскресли и увидели, что ты сделал с их дочерью!
— Бог знает, была ли бы твоя участь лучше, если бы ты осталась одна или попала в другие руки, — защищаясь, возразил дои Лопе. — Добро, совершенство — где они? Спасибо еще, что господь посылает нам не самое худшее зло. Я не требую, чтобы ты почитала меня как святого, а хочу, чтобы видела во мне человека, любящего тебя так искренно, как только можно любить, человека, который убережет тебя от беды и…
— А я вижу, — прервала его Тристана, — только чудовищный, жестокий эгоизм, такой эгоизм, что…
— Твой тон, — желчно сказал Гарридо, — и несдержанность, с которой ты мне перечишь, утверждают меня в моем подозрении, безмозглая девчонка. Есть у тебя увлечение, есть. Есть что-то на улице, внушающее тебе неприязнь к дому да еще мысли о свободе, об эмансипации. Долой маску! Только я тебя не отпущу, нет. Я слишком ценю тебя, чтобы отдать на произвол судьбы, ведь на каждом шагу тебя будут подстерегать опасные приключения. Ты безрассудная, наивная девчонка. Не верю, чтобы я был для тебя плохим отцом. А если это так, то отныне я стану хорошим.
И с видом, полным достоинства и благородства, который так прекрасно сочетался с его фигурой и который он искусно напускал на себя, когда это было ему на руку, старый кабальеро торжественно произнес:
— Дочь моя, я не буду запрещать тебе уходить из дому, ибо подобный запрет недостоин меня и противен моим убеждениям. Я не хочу играть роль ревнивца из комедии или домашнего тирана, потому что лучше кого бы то ни было понимаю ее смехотворность. Но если я и не запрещаю тебе отлучаться, то должен тебе со всей серьезностью заявить, что мне это не по душе. Ты свободна распоряжаться собой и сама должна установить пределы своей свободы, чтобы не повредить моей репутации и не оскорбить моей любви к тебе.
Жаль, что он не говорил стихами, иначе получился бы замечательный образ благородного отца из старинных комедий! Но проза и домашние туфли, не самые элегантные, из-за бедности, в которой они жили, снижали отчасти это впечатление. Девушку растрогали слова дряхлого донжуана, и она ушла на кухню поплакать на груди у преданной Сатурны; но не прошло и получаса, как раздался призывавший ее звон колокольчика. По манере звонить Тристана догадалась, что он зовет ее, а не прислугу, и пошла, повинуясь выработавшейся за долгое время привычке. На этот раз он не просил подать ему мальвовый цвет или приложить теплые компрессы, он просил побыть с ним, облегчить ему бессонные часы одряхлевшего распутника, которого, словно призраки-обвинители, мучают прожитые годы.
Она застала его расхаживающим по комнате в накинутом на плечи старом пальто, поскольку бедность не позволяла ему обзавестись новым и элегантным шлафроком; голова его была непокрыта, так как перед ее приходом он снял колпак, который обычно надевал на ночь. Он был, конечно, красив, красив той мужественной и зрелой красотой, которая отличает уланов на картине «Копья».
— Я позвал тебя, доченька, — сказал он, устраиваясь в кресле и усаживая рабу к себе на колени, — потому что не хотел ложиться, не поболтав с тобой еще кое о чем. Я знаю, что не усну, если чем-то огорчил тебя… Ну, так расскажи мне о своем увлечении…
— Мне нечего рассказывать, — ответила Тристана, уворачиваясь, как бы невзначай, от его ласки.
— Ну что ж, я сам все разузнаю. Нет, я не браню тебя. Даже при том, что ты сейчас плохо себя ведешь, я благодарен тебе за многое! Ты любила меня уже старого, ты отдала мне свою молодость и невинность; я срывал цветы в том возрасте, в каком обычно нам достается только чертополох. Признаюсь, что я дурно обошелся с тобой, я не должен был срывать тебя с твоего стебелька. Но я ничего не могу с собой поделать, не могу убедить себя, что я уже стар, потому что бог, наверное, вкладывает мне в душу чувство вечной молодости… Что ты на это скажешь? Что ты думаешь? Смеешься надо мной?.. Смейся сколько угодно, но только не уходи от меня. Я знаю, что не могу позолотить твою клетку, потому что я беден. Бедность — это что-то вроде старости, но я предпочитаю бедность. Если меня удручает, что я беден, то не столько из-за меня самого, сколько из-за тебя, потому что мне хотелось бы окружить такое сокровище удобствами и роскошью, которые ему подобают. Ты заслуживаешь того, чтобы жить, как принцесса, а живешь тут, как бедная сиротка… Я не могу разодеть тебя, как мне хотелось бы. Хорошо еще, что ты неприхотлива и даже в этой нужде, в этой плохо прикрытой нищете ты была и будешь сокровищем.
Скорее жестами, чем словами, Тристана дала ему понять, что бедность ее нисколько не смущает.
— Ах, нет, так только говорят, а чувствуют совсем другое. Мы примиряемся с бедностью, потому что ничего другого нам не остается, но она — великое зло, и все мы — кто более, а кто менее откровенно — проклинаем ее. Поверь мне, больше всего меня мучит то, что я не могу позолотить твою клетку. А как бы я ее вызолотил! Я же понимаю, я все понимаю. Я был богат, по крайней мере, мог жить без стеснений и даже на широкую ногу. Ты, наверное, не помнишь, потому что была совсем маленькой, мой дом на улице Лусон. Хосефина иногда приводила тебя туда, и ты очень пугалась доспехов, украшавших мою гостиную. Сколько раз я брал тебя на руки и ходил с тобой по дому, показывал картины, львиные и тигровые шкуры, коллекции оружия, портреты красивых женщин… А ты всего боялась! Наверное, это было предчувствие, правда? Кто мог тогда сказать, что со временем!.. В том, что касается любви, я все предвижу, а тут мне даже в голову ничего такого не приходило. Ах, как же я сдал с тех пор! Опускался со ступеньки на ступеньку, все ниже и ниже, и вот дошел до такой постыдной нищеты. Сначала пришлось отказаться от лошадей, от экипажа… Я переехал из дома на улице Лусон, когда он оказался мне не по карману. Снял другой, а потом каждые два года искал все более дешевые и наконец вынужден был поселиться в этом нищем предместье. На каждой ступеньке я терял что-нибудь из окружавших меня удобных и добротных вещей. Так я лишился своего погреба, всех изысканных вин, затем — фламандских и испанских гобеленов, потом — картин, великолепной коллекции оружия и в конце концов у меня остался только кое-какой хлам. Но я не должен роптать на то, что господь бог сурово обошелся со мной, потому что у меня есть ты, а ты стоишь дороже всех сокровищ, что я потерял.
Взволнованная благородными речами обездоленного кабальеро, Тристана не знала, как ему ответить: ей не хотелось ни проявлять пренебрежения к нему, чтобы не показаться неблагодарной, ни рассыпаться в любезностях из-за нежелательных последствий. Она не решилась произнести ни одного ласкового слова из боязни выказать слабость, потому что хорошо знала, как воспользуется этим старый хитрец. В голове у Гарридо мелькнула одна мысль, которую он так и не высказал. По своей исключительной деликатности, жалуясь на бедность, он ни разу не упомянул о жертвах, принесенных им ради спасения семьи Тристаны. В тот вечер его так и подмывало напомнить ей о благодарности, но слова застыли у него на устах, и он только мысленно сказал ей: «Не забывай, что почти все мое состояние я ухлопал на твоих родителей! Разве это не следует принимать в расчет? Неужели я заслуживаю только обвинений? Тебе не кажется, что нужно положить что-то и на другую чашу весов? Разве справедливо, девочка моя, так вот взвешивать и так судить?»
— Так значит, — сказал он уже вслух после некоторой паузы, во время которой взвесил и оценил холодность своей пленницы, — ты не желаешь рассказать мне о своем романе. Глупая, не говоря ни слова, ты мне все рассказываешь своим презрением ко мне, которое не можешь скрыть. Я понимаю, все понимаю. — Он поставил ее на ноги и встал сам. — Честное слово, я не привык внушать отвращение к себе и я не из тех людей, которые готовы без устали кланяться, чтобы получить то, что им и так причитается по праву. Я о себе лучшего мнения. Ты что думала? Что я стану умолять тебя на коленях?.. Нет уж, побереги свои юные чары для какого-нибудь хлыща из нынешних, которых и мужчинами-то не назовешь — уж больно громкое слово для таких мозгляков. Ступай к себе и поразмысли над тем, о чем мы с тобой говорили. Могло бы статься, что этот твой роман меня нисколько не смутил бы, окажись он, на мой взгляд, не более чем средством, чтобы ты на собственном опыте убедилась, что мужчина мужчине рознь… Но может быть и так, что он пришелся бы мне не по нутру, и тогда без особой брезгливости — дело ведь того не стоит, это все равно что муравья раздавить — я бы тебя проучил…
От этой наглой угрозы девушка пришла в такое негодование, что почувствовала, как возгорается в ее груди ненависть, которую временами внушал ей ее тиран. А так как бурные всплески этого чувства придавали ей сил и храбрости, то она выпалила ему в лицо:
— Тем лучше, я ничего не боюсь. Можешь меня убить, когда тебе вздумается.