— Он взял меня к себе, когда я осиротела. Справедливости ради надо сказать, что он вел себя очень великодушно по отношению к моим родителям. Я уважала и любила его и не знала, что со мною может случиться. От неожиданности я не смогла сопротивляться. Тогда я была чуточку глупее, чем сейчас, а этот человек подавлял меня, делал со мной все, что хотел. Еще задолго до встречи с тобой я презирала себя за малодушие, а теперь — тем более. Боже мой, сколько же я плакала!.. Сколько слез пролила, прежде чем стать такой, какая я сейчас! А когда я полюбила тебя, мне хотелось покончить с собой, потому что я не могла дать тебе то, чего ты заслуживаешь… Что ты теперь скажешь? Теперь ты любишь меня меньше или больше? Скажи, что больше, с каждым днем все больше. Если по справедливости, так моя вина не должна казаться тебе такой уж тяжкой, ведь я не прелюбодейка, я обманываю человека, который не имеет никакого права тиранить меня. Моя неверность ему — это не неверность, а возмездие за его подлость. Он заслужил эту пощечину.
Узнав, что Тристана состоит в незаконной связи с доном Лопе, Орасио стал выказывать признаки ревности.
— Да нет же, я не люблю его, — с жаром заговорила Тристана, — и никогда не любила. И чтобы покончить с этим, скажу еще, что с тех пор, как я познакомилась с тобой, я испытываю к нему страшную неприязнь… И еще… Господи, странная я все-таки!.. Иногда мне кажется, что я презираю его, питаю к нему ненависть столь же беспредельную, как то зло, которое он мне причинил, а иногда… говорю тебе все, без утайки… иногда испытываю какую-то дочернюю нежность, и если бы он относился ко мне по-отечески, я любила бы его… Потому что он не плохой, не подумай, что он совсем-совсем плохой… Нет, в нем всего понемногу, отвратительное сочетание прекрасных достоинств и чудовищных недостатков. У него две совести: одна — очень чистая и благородная, другая — грязная, как болото, и он ими пользуется смотря по обстоятельствам, меняет их, как рубашки. Та, что черная и грязная, у него для любви. Можешь поверить, ему очень везло в любви. Он покорил столько сердец, что и не сосчитать. Если бы ты только знал!.. Аристократки, мещанки, простолюдинки… Повсюду он оставил о себе печальную память, как дон Хуан Тенорио. И во дворцы, и в хижины проникал этот проходимец, и нигде ничего не щадил — ни добродетель, ни семейный покой, ни святую религию. Даже с монашками и богомолками у него были связи, и все эти успехи — не иначе как дело рук дьявола. Его жертвам нет числа: оскорбленные мужья и отцы; жены, которые угодили в ад либо угодят туда, когда помрут; дети… неведомо чьи. В общем, это очень опасный человек, потому что, кроме всего, он еще искусный стрелок и не одну душу отправил на тот свет. В молодости он был очень видным мужчиной, да еще и не так давно на него заглядывались женщины. С годами, конечно, его победы стали реже, последнюю он одержал надо мной. Это его закат…
Диас слушал этот рассказ сначала с возмущением, потом с удивлением, и когда его возлюбленная кончила говорить, сказал ей, что она должна как можно скорее порвать эту грязную связь, на что девушка с грустью ответила, что это легко сказать, но трудно осуществить, так как старый хитрец, когда замечал у нее признаки отвращения к нему и желание расстаться, начинал проявлять поистине отеческую заботу и нежность. И все же надо было сделать решительный шаг и вырваться из этой постыдной жизни. Орасио настаивал, чтобы она выказала твердость, и по мере того как вырастала в его воображении зловещая фигура дона Лопе, сильнее становилась его решимость поглумиться над глумителем и вырвать у него из когтей жертву, быть может, последнюю и, несомненно, самую драгоценную.
Тристана вернулась домой очень печальная, с взвинченными нервами, готовая на любое безрассудство. В тот вечер она ненавидела своего тирана, и когда он пришел, улыбающийся, в шутливом расположении духа, ею овладела такая злость, что она с наслаждением запустила бы ему в голову тарелку с супом. За ужином дон Лопе был разговорчив и подтрунивал над Сатурной:
— Знаю, знаю, что у тебя есть ухажер в Тетуане, долговязый такой кузнец по прозвищу Полтора Хуана… Это мне Пепе, трамвайщик, рассказал. Поэтому, когда свечереет, ты и шастаешь в тех местах, укромные уголки ищешь, а рядом с тобой — тень длинная и тощая.
— Нет у меня ничего с этим Полтора Хуана, сеньор… Может, я ему и приглянулась, не знаю… Меня и другие обхаживают, получше него, даже барчуки. А что, думаете, только вас любят?
Сатурна отшучивалась, а у Тристаны нутро выворачивало, и то немногое, что она съела, показалось ей отравой. Дон Лопе в тот вечер не жаловался на аппетит и неторопливо, как уважающий себя обыватель, пережевывал горох из косидо, второе блюдо, в котором было больше баранины, чем говядины, виноград на десерт и все это запивал долгими глотками дрянного вина из ближайшей таверны, от которого он кривился каждый раз, когда подносил стакан ко рту. Отужинав, он ушел к себе в комнату, закурил сигару, позвал Тристану и, вытянувшись в кресле, сказал ей слова, от которых девушку бросило в дрожь:
— Не только у Сатурны бывают амуры по вечерам. У тебя тоже. Нет, мне никто ничего не говорил… Но я по тебе вижу, уже много дней я читаю это в твоих глазах, в голосе.
Тристана побледнела. При освещавшей кабинет свече под абажуром перламутровая белизна ее кожи казалась голубоватой. Вымученная улыбка появилась на бескровном лице и, дрожа от ужаса, она ответила:
— Ты ошибаешься… у меня нет…
Дон Лопе внушал ей суеверный страх, завораживал, как удав кролика, и хотя причин для того, чтобы взбунтоваться, было у нее предостаточно, под его взглядом ею овладевало полнейшее безволие.
— Я знаю, — повторил увядающий донжуан, снимая ботинки и надевая домашние туфли, за которыми Тристана, чтобы скрыть потрясение, сходила в его спальню. — В этих делах я зорче рыси, и не родился еще человек, которому удалось бы провести меня и насмеяться надо мной. Тристана, ты нашла себе воздыхателя, я вижу это по твоим метаниям в последнее время, по твоим взглядам, по тысяче деталей, которые от меня не ускользают. Я стреляный воробей и знаю, что если девушка твоего возраста каждый день уходит из дому, то непременно найдет себе воздыхателя. Бывает, что встречают человека стоящего, а бывает, что и подонка какого-нибудь. Я не знаю, что представляет собой твой поклонник, но ты только не отрицай, что он у тебя есть.
Тристана снова стала отказываться. Она махала руками, качала головой, что-то говорила, но все так невпопад, что лучше уж было ей молчать. Проницательные глаза дона Лопе, в упор глядевшие на нее, внушали ей страх, завораживали, мешали лгать. Огромным усилием воли она попыталась побороть эти чары и вновь принялась все отрицать.
— Ну что ж, защищайся, как можешь, — продолжал кабальеро. — Только я остаюсь при своем мнении. Я тертый калач, меня не проведешь. Предупреждаю тебя заранее, Тристана: осознай свою ошибку и опомнись, потому что мне не нравятся уличные амуры. Думаю, что пока это не пошло у вас дальше детских забав и невинных игр. А если было и нечто другое…
При этих словах он бросил на бедную девушку такой угрожающий взгляд, что она даже слегка отпрянула, словно то был не взгляд, а рука, занесенная над ее лицом.
— Поостерегись, девочка моя, — сказал дон Лопе, яростно кусая сигару. — И если ты по легкомыслию или неосмотрительности выставишь меня на посмеяние и дашь повод какому-нибудь ничтожеству принимать меня за… Нет, я не сомневаюсь, что ты образумишься. До сего дня никто в мире — слушай внимательно! — никто не делал из меня посмешище. Я еще не так стар, чтобы сносить позор… Этим все сказано. В крайнем случае я проявлю власть, чтобы удержать тебя от падения, и, если иное тебе не по нраву, объявлю себя твоим отцом. Твоя мать поручила мне заботу о тебе, и я заботился до сих пор и полон решимости защищать тебя от всяких преследований, защищать твою честь…
Услышав это, сеньорита Релус не смогла сдержаться и, чувствуя, как ее охватывает неизвестно откуда взявшийся, яростный, как порыв урагана, гнев, она выпрямилась и сказала:
— Что ты там говоришь о чести? У меня ее нет, ты же сам обесчестил и погубил меня!
И она разрыдалась так безутешно, что дон Лопе тут же изменил тон, положил сигару на ночной столик, подошел к ней и, сжав ее руки, стал целовать их, потом с непритворной нежностью поцеловал в голову.
— Доченька, ты меня удручаешь, судя обо мне так строго… В самом деле… Да, ты права… Но ты же знаешь, что к тебе я отношусь совсем не так, как к другим, с которыми… Нет, не то. Тристана, будь ко мне снисходительна; ты ведь не жертва; я не могу бросить тебя, никогда не брошу, и пока у этого несчастного старика будет кусок хлеба, он будет и у тебя.
— Лицемер, притворщик, обманщик! — воскликнула раба, почувствовав в себе силу.