— Хрен я ему подчиняюсь. Он рыбалить не умеет, а я умею. Заглохнет движок или волна подымется — будет сидеть как попка… Слушай, я тебе опять скажу: ему надо сильнее бояться. Ему если вниз посмотреть, куда падать, сердце зайдется. А я сел на задницу — вот и все мое падение…
В Антоне меня подкупали беззлобность и бескорыстие. Другие егеря, водилось за ними, выскулят у гостя хоть какую выгоду для себя. Антон этим брезговал.
Со мной у него были отношения простые, дружеские, но даже и меня он ни о чем не просил. Разве только скажет:
— Поедешь на рыбалку, прихвати буханки три хлеба — у вас в поселке вкуснее. И пива бочкового бидон.
А привезу — лезет в карман за деньгами. Едва отучил.
Когда младший сын, Мишка, подал заявление в институт, я, зная, что конкурс серьезный, сказал Антону:
— У меня друзья в этом институте, попробую поговорить с ними, может чем-то помогут.
Антон обрадовался. Но на другой день позвонил мне в город:
— Слушай, как получилось. Мишка рассердился. Велел передать: если ты что сделаешь, он заберет документы.
Я не стал ничего делать. Его приняли в институт по конкурсу.
После смерти Насти Антону стало совсем худо: ни жены, ни работы, ни хозяйства. Еще при ее болезни он зарезал овец, кур, заколол поросенка.
Она умирала месяца полтора, он не отходил от нее ни днем, ни ночью.
Сыновья с невестками наезжали по выходным. Антон, по своему обыкновению, не корил их за малую помощь, а мне пожаловался в самые последние Настины дни:
— Ее мыть надо, она под себя оправляется, я стирать не поспеваю, топлю тряпки в реке. Голову ей расчесать надо, кормить с ложки, все делаю сам, ноги уже не держат… А они понаедут в субботу, пожалеют мать два дня из другой комнаты. Я ихним женам сказал: вы сколько получаете на своей работе? Они по восемьдесят рублей получают. Я говорю: буду платить вам по сто, ходите за Настей…
Хоронили ее на кладбище соседнего совхоза, в шести километрах от кордона. Охотхозяйство прислало грузовую машину, борта в ней откинули, кузов устлали еловым лапником.
Во двор перед крыльцом вынесли два табурета, поставили на них открытый гроб с маленькой, чисто прибранной Настей. Тело ее было намного меньше гроба. С полчаса она полежала так, ногами из дома, незрячим лицом к высокому просторному небу. День стоял ветреный, душе ее было улетать легко.
Мы шли до кладбища пешком вслед за медленной машиной. В кузове у гроба сидел Антон, придерживая руками высокий белоструганый крест.
Подле свежевырытой могилы всем нам насыпали в ладони кутьи — рисовой каши с изюмом.
В изголовье могильного холма, под самый крест, поставили наземь стопку с водкой — для прохожего, чтоб мог помянуть Настю.
Налили и нам по стопке.
Холм посыпали пшеном.
Секретарь парткома охотхозяйства отозвал меня тихонько на шаг и шепнул: