Но... Всех самых лучших поэтов, самые умные книги, самые вольные и интересные мысли узнала я именно здесь, в этом мрачном заведении, делающем торпеды средством уничтожения. А на самом деле сколько веселья, хохм, розыгрышей, конкурсов, книжных ярмарок было здесь! То были годы наибольшего расцвета вольности за счёт нашего мрачного, тоталитарного государства, но мы не хотели думать об этом, нам казалось, что мы великолепны сами по себе! И я в свои детские девятнадцать лет тоже вполне разделяла общий восторг. А так как я знала из школы всё, в том числе и по искусству — а лучше, чем в нашей школе тех лет, нигде не учили, — я сразу же вошла в круг элиты. Самые лучшие умы нашего отдела, зайдя в мою камеру, не гнушались обронить строчку из гения — продолжение я должна знать, они были уверены во мне. «Быть знаменитым некрасиво», — усмехался один, получив от меня отрицательные результаты испытаний. «На шестнадцатой рюмке ни в одном глазу!» — говорил другой, уже почти профессор, выпивая у меня казённого спирта, который я выдавала лишь избранным, — и мне было лестно, что я знаю нужные строчки, и эти великие не сомневаются в этом.
Самыми рьяными прихожанами стали Аркадий Сабашников, почти профессор, ведущий инженер, и Игорь Ерленин, как и я, кончивший всего лишь техникум приборостроительный, но очень важный и надменный. Аркадий, хоть и был его начальником по работе, причём начальником на шесть голов выше, здесь, у меня в подвале, был как бы его подчинённым. Разговоры — особенно в ночное время — меня дико возбуждали, хоть говорилось о том, что наш «монстр» и подобные заедают дорогу свободе в нашей стране, надо устроить акцию протеста против выпуска оружия массового уничтожения. По всей стране шли уже бурные радостные процессы — восемьдесят четвёртый год, а у нас в застенках всё тянулось по-прежнему: парткомы, госприёмки, и всюду висели уже ненавидимые всеми портреты.
— Что-то надо делать! — шептались мы, но, с другой стороны, как людям технически образованным, нам даже и не приходило в голову устроить хотя бы маленькую диверсию с приборами, которые испытывались у меня. Я и так-то уже по должности была официальной «вредительницей»: ко мне приносили тонкие, нежные приборы, в основном, гироскопы-волчки, сохраняющие при любых обстоятельствах постоянство оси вращения и ведущие торпеду по курсу, — а я должна была проводить с ними «диверсии» — помещать их в тряску на вибростенде, потом в камеру с парами «морского тумана», кислот, потом тщательно измерялись показатели — до микровольта, до сотых градуса (в смысле, направления). Что было делать? Ещё ухудшать условия «диверсий» или, наоборот, улучшать, усыпляя бдительность? Такого нам даже в голову не приходило — мы шептались о главном, а не о конкретном. С чем-то конкретным мы могли проколоться, выдать наше гнездо, и наши сладкие ночные перешёптывания, дальше которых мы не шли, могли бы накрыться. Тут я понемногу стала замечать, что Игорь — младший по должности, но старший по значению в нашей команде — всё больше начинает ко мне благоволить — как к единомышленнице. Вдруг он меня озадачил предложением куда-то сходить, и мы с ним стали встречаться в городе — ходили в филармонию, в театры, к знакомым, на поэтические вечера, в мастерские к художникам. Это было здорово, бурно, необычно! Со многими из них я и до сих пор дружу, кое с кем не очень платонически. Но с Игорем мы даже не целовались — духовная близость была для нас важней физической... хотя меня уже начинал постепенно волновать и вопрос, насколько духовная важней... На неделю? На две? На месяц? Потом она оказалась важней даже на три с половиной месяца, и запросто могло оказаться, что и на год. Однажды я пригласила Игоря к себе, «познакомиться с родителями», которые внезапно, впрочем, как и всегда по пятницам, уехали на свой участок на болото в Синявино: тут-то и разразилась та страшная ночь с ревом слонов и тигров — и храпом Игоря. Наутро он невозмутимо заявил, что нас «Бог спас»! Спас, подумала я, главным образом его. Больше я попыток не делала — снова пошли концерты. Действительно, сколько всемирно известных музыкальных «звёзд» приезжало в нашу страну впервые! Перемены грандиозные! И это, конечно же, было гораздо важней того, что в моей жизни никакими переменами даже не пахло, но это, видимо, не важно. Зато как бурлила жизнь вокруг: то шла бурная радостная демократизация, то всё снова начинало крениться вправо! Отчаяние и восторг! Однажды ночью мы должны были, как всегда, разумеется, в рабочее время и за счёт тоталитарной машины собраться у меня в камере и решить наконец окончательно, что же делать. Терпеть засилье более не было сил!
Игорь должен был выйти из дому около девяти вечера, но примерно в полдесятого позвонила его мама (так я услышала её голос в первый раз; знала бы она, к чему это привело, ненавидела бы меня ещё больше) и сказала, что Игорь заболел, продуло уши и горло, и чтобы я позвонила Аркадию и сказала, что «совещание отменяется».
— Хорошо, — сказала я, повесила трубку и стала искать номер Аркадия, а потом вдруг подумала: «А зачем? Пусть приходит!»
Аркадий пришел, я стала плакаться, что Игорь не любит меня, за четыре месяца ни одной попытки сближения. Я оказалась рыдающей на груди Аркадия, потом мы с ним очутились на кожаном, с вырванными клочьями ваты диване, холодящем попку (трусов на мне в тот вечер не оказалось: стояла невыносимая жара). Только мы стали с Аркадием совершать развратно-поступательные, как шутили у нас в техникуме, движения и постепенно входить во вкус, как вдруг дверь заскрипела и за плечом Аркадия появилось привидение: с забинтованными ушами и горлом — голова Игоря. Я внутренне захохотала, хотя внешне мне хватило ума изобразить отчаяние. Аркадий отпрыгнул, в спешке застегивая молнию, в которую защемило халат.
— И ты мог... в такое время! — проговорил Игорь и, повернувшись, вышел. Я сидела, зажав лицо ладонями. После этого они стали соревноваться в благородстве: и тот и другой стали предлагать на мне жениться, чтобы покрыть бесчестье и позор. Оба проявляли благородство, но победило благородство Игоря, потому что было гораздо благородней. В том, чтобы Аркадию жениться на мне после того, чем он занимался со мной на служебном диване, такого уж особенного благородства не было. А вот у Игоря — да. По всем правилам, существующим у нас, можно бороться со всеми и со всем, но только не с благородством. Хотя я и хотела бы побороться и даже всё это разрушить к чёртовой матери, но типичное наше воспитание не позволяло. Если уж начать отрицать благородство, то что ж останется? Аркадий, сломавшись, признал, что его благородство будет пожиже, и согласился быть шафером на свадьбе. Самое странное, что и мать-одиночка Игоря, Лидия Серафимовна, тоже горячо поддержала благородный порыв сына, даже и не видя ещё меня, — но помочь девушке подняться из грязи!.. Когда же мы с ней встретились, то сразу же не полюбили друг друга. Но это ещё больше повышало градус благородства замечательного поступка её сына. Замечу, кстати, что и Игорь-то не особенно мною восхищался — в основном собой. Перед свадьбой я сообщила Игорю, а заодно и его маме, — что, кажется, жду ребёнка не от него, что вызвало у них мрачный восторг и позволило подняться ещё на одну ступень благородства. Свадьба прошла сдержанно-многозначительно: хохотала одна я. Многие мне завидовали: с каким возвышенным, благородным человеком я живу! Он был необыкновенно благороден: его безумно волновало абсолютно всё в мире. Он мог целый день ходить в отчаянии из-за бесправия женщин в Ирландии, но его абсолютно не волновали права близлежащих женщин. «Как? Тебя это может интересовать?» — возмущённо восклицал он в ответ на каждую реальную просьбу и даже намёк. Жить молодой бабе в сфере лишь возвышенных интересов, а низменные — лишь по большим праздникам и то лишь «у детской кроватки тайком», как поется в песне. В обстановке такого невыносимого благородства я прожила ГОД, а потом решила: куда угодно!..
Как только родители мои формально избавились от меня, выдав замуж, они тут же словно сбросили груз и расслабились: мама немедленно ушла к начальнику их лаборатории, профессору Грицавцу, с которым у нее был долгий роман... Папа расслабился по-своему...
Однажды я оказалась в спортлагере нашего КБ. Близились сроки сдачи спортивных норм — у нас этот советский атавизм почему-то остался... Помню, надо было для зачёта зашвырнуть гранату чёрт знает куда, мне это было явно не по силам, к тому же безумно болели все зубы — я сидела на крыльце нашего клуба и выла на луну. И наконец поняла: никто, кроме меня самой, мне не поможет. Утром я вышла на рубеж и в отчаянии так швырнула гранату, что её с трудом нашли. Я жила в лагере с самого открытия, тайком осталась в лагере и после его закрытия. В палатках было холодно, электричество отключили. Артур — я уже знала его имя — дёргался в животе, словно говорил: ну соображай же, что делать! Меня немножко веселило то, что я скрывалась в Разливе, почти в том месте, где прятался великий Ильич... но он-то в конце сообразил, что делать! Однажды я в задумчивости пришла на почту и позвонила Алке Горлицыной: «Живу в снегу! Денег ни копейки!» — но она реагировала как-то вяло. Хлопнув дверью, я вышла на шоссе и вдруг услышала хруст снега. Ко мне бежал красивый офицер — то ли грузин, то ли азербайджанец. Везёт мне, чёрт возьми, на красавцев! Вот только им не везёт на меня.
Он сказал:
— Извины! Я слушал, что ты говорыла! Хочешь, поедем со мной?
— Хочу! — воскликнула я.
Тут же на развилке стоял его военный поезд, весь опечатанный, был только один жилой вагон, да и то в нем все купе были забиты коробками, кроме одного, где мы и жили. Два дня и две ночи он месил мои внутренности без перерыва, на третий день мне удалось подняться и увидеть какие-то красивые горы — Карпаты? И я поняла, что мы едем, кажется, за границу.
— Куда направляемся? — поинтересовалась я.
— Военная тайна, — мрачно ответил он.
Вообще, он оказался удивительно мрачный, хотя грузины чаще бывают весёлыми. Может, всё дело было в имени — Марксэн: нелегко быть Марксом и Энгельсом одновременно — двойная ответственность.
Тут я попросилась в туалет и вышла с радостной вестью: ты знаешь, я беременна, я пожалуй, сойду.
— Я тебе сойду! — рявкнул Марксэн. Перед границей он всунул меня снизу в запломбированный вагон: мы с ним лихорадочно отвинчивали люк в дне вагона, а состав дергался и громыхал — так я была Анной Карениной в первый раз. В запломбированном вагоне — опять же как вождь мирового пролетариата Ильич — я пересекла государственную границу незаконно первый раз. Марксэн, видимо, держал меня довольно долго в этом застенке на колесах, заставленном кóзлами с автоматами, вполне сознательно: зачем я позволила себе забеременеть не от него? Впрочем, если бы от него, претензий было бы ещё больше.
Мы приехали в венгерский город Сольнок. Там мы стали жить в большом офицерском доме, в квартире с ещё одной парой. Рано утром приезжал автобус из военного городка и всех увозил: сосед мой был тренер по боксу, а его жена — библиотекарша, поэтому им не надо было уезжать в такую рань. Как только Марксэн уезжал, я быстро вскакивала и одевалась, и мгновенно в комнату врывался сосед Валька и начинал валить меня на кровать, страстно шепча: «С-сладкая, с-сладкая!» Ксана стучала в стену ботинком: «Валька! Прекрати, козел!» Потом мы завтракали замечательными венгерскими штучками-дрючками, потом я ехала на автобусе в Сольнок и гуляла там. В доме офицеров я стала заниматься аэробикой, пока позволял живот (это пригодилось мне потом в притонах Гамбурга), а когда живот перестал позволять, занималась массажем под руководством замечательной массажистки Александры Владимировны и постигла все чудеса, которыми владею, — Александра Владимировна говорила, что у меня исключительный дар. Все вокруг почему-то любили меня, чего нельзя сказать насчет Марксэна: только он появлялся на людях, все мрачнели. Когда живот уже подступал к подбородку, я вдруг неожиданно по совету Ксаны стала вести литературный кружок среди местных солдат и офицеров. Оказалось, что литературной эрудиции, полученной мною в секретном литературном КБ, более чем достаточно. Неплохие стихи получались у меня, естественно, в стиле Цветаевой. Вся грусть была там, в жизни я была весёлой. Одного поэта-танкиста, трижды орденоносца, довела своими едкими замечаниями о его поэме до слёз — он плакал в коридоре, растирая грязь кулаком, а я его утешала.
Все было чудесно, но пора было рожать. Как я ни была хитра, ребёнок оказался ещё хитрее и начал вылезать тогда, когда мы его абсолютно не ждали и пили с Ксаной чай на кухне.
Ксана его и приняла. Так появился Артур — мальчик удивительно спокойный и самостоятельный. Думаю, что дело в привычке — просто он немало повидал, находясь ещё в животе. Марксэн, увидя ребёнка, почему-то помрачнел ещё больше и начал пить. Три дня без перерыва он пил, потом вдруг начал меня убивать: выхватил из сапога нож и стал гоняться за мной. Нож идет вперёд, я разворачиваюсь — нож рвет джинсу на попе — ещё удар, я разворачиваюсь — нож проходит вдоль спины. Потом я сумела опрокинуть на него холодильник: пока он барахтался, я похватала кое-что, укутала кое-как Артура и побежала.
Я бежала через вспаханное поле с Артуром на руках: Марксэн гнался за мною налегке, но догнать почему-то не мог или, может, не хотел.