В то же время, после сличения в Управлении информации на площади Дзержинского материалов, полученных от обеих резидентур, начальник ПГУ генерал-лейтенант А.М. Сахаровский сделал личное замечание резиденту Зотову, почему-то изъявшему из своей посылки в Центр кое-какие страницы из отдельных дел-формуляров.
По мере того, как григорианский календарь, превышавший солнечный год всего на 26 секунд, точно отсчитывал дни и месяцы, иными словами, срок пребывания Петра Тарасовича Серко вдали от любимой Родины, Мишель Род все чаще задумывался над ее судьбой. Мексика не входила в группу процветавших стран мира, но сколько же в жизни ее народа было более удобного, разумного, передового. Он диву давался всякий раз, когда ему приходилось бывать в домах и квартирах рабочих и мелких служащих. Не было семьи, которая бы не имела спальни для мужа и жены, детской, гостиной-столовой, благоустроенной кухни с холодильником и ванной. Количество мыла, расходуемого в месяц мексиканцем — городским жителем, мягкая туалетная бумага вместо кусков партийных газет, одна, а то и две рубахи на день вызывали здоровую зависть. А жизнь представителей среднего слоя населения казалась ему кинематографом, рисующим бытие его страны при обещанном партией коммунизме. О людях из состоятельных семей он и не думал — они как сыр в масле катались за счет эксплуатации чужого труда.
Мишель превосходно справлялся' со своим делом, за два года полностью постиг испанский язык и теперь старался говорить на французском как можно меньше. Ему и в Академии французский не очень-то давался. Тяжелый немецкий он легче одолевал. Его друг по Академии Родион, сын крупного генерала, получившего свое первое офицерское звание еще при Николае II, был намного способнее к французскому, как пре себя мыслил Мишель, «по причине принадлежности к голубой крови». И случай с Юлом Б. не забывался…
Пятый не мог и мечтать о лучшем помощнике, который как радист вполне устраивал его: за все время ни одной ошибки. Все гладко было и в личной жизни. Глория любила его и страстно хотела иметь ребенка.
Он диву давался, как молчаливо сносила она его поездки по городу и по стране, явно понимая, что это не могло быть вызвано только одной профессией фотографа. Другая мексиканка непременно бы ревновала, устраивала сцены, а Глория терпеливо ждала, когда он, освободившись, наконец, от забот, одарит ее вниманием, обрадует лаской. И тогда она раскрывалась всем своим латиноамериканским темпераментом.
Неделю назад они были на последнем сеансе в кинотеатре «Пасе», где смотрели фильм «Любовники» с участием несравненной Жанны Моро, главной героини фильмов «Пигмалион» и «Кошка на раскаленной крыше», и шли домой пешком. Глория так распалилась от увиденного, что прямо на перекрестке улицы Букарелли и авениды Чапультепек, где было достаточно прохожих, привлекла к себе Мишеля и устроила любовную игру. Ему было и приятно и в то же время непривычно, боязно привлекать внимание, и он поспешил увлечь ее в дом, до которого было рукой подать. Однако Глория, как только они вошли в пустой проулок Гуйамас, упиравшийся в миниатюрный скверик Морелия, просто вынудила взять ее на скамейке садика. Через несколько минут они уже были дома, под душем, и Глория, проявив в любовных делах неутомимую фантазию, вновь осыпала его ласками, придавая их любви особый, немного фривольный оттенок.
В такие минуты Мишель вспоминал Амалию, но чувствовал, что Глория стала ему ближе, роднее. Там он познал только страсть, обучился новым приемам «страсти нежной», а здесь было то же, но и преданная любовь. И он верно любил Глорию и обожал ее еще сильнее за то, с какой стойкостью и, как он думал, пониманием она переносила его частые и труднообъяснимые отлучки из дома, иной раз на всю ночь. Он задыхался от волнения, когда дома, за закрытой дверью фотолаборатории, куда он, когда там работал, с первого же дня их совместной жизни запретил входить жене, с трепетом в сердце чувствовал, как Глория ходит рядом и полна желания быть с ним в темноте его затворничества.
А какой хозяйкой была Глория! Квартира постоянно пребывала в идеальном порядке, одежда и белье его не могли быть чище и более отутюженными… И готовить вкусней и разнообразнее Глория училась с азартом.
Мишелю такое в Союзе не могло и присниться в самом фантастическом сне.
Он жил, наслаждаясь работой и жизнью, и не ведал, что случай с пьяным офицером резидентуры ГРУ, пытавшимся переспать с Глорией, не порос травой в ее душе и что светлому своему счастью с Глорией Мишель во многом обязан ее отцу, верному другу СССР, Сальвадору Ортеге.
При новом министре внутренних дел лиценциат Ортега, за плечами которого было более 20 лет исправной службы в МВД, уже не имел прежнего высокого поста, но продолжал трудиться в том же здании.
Они часто встречались и подолгу беседовали. Тесть по-профессорски основательно излагал свои взгляды на проблемы истории и экономики, давал свои оценки политикам и ученым, по-стариковски предостерегал от неосмотрительных шагов.
Один только раз Мишель высказал тестю неодобрение, когда тот, предварительно не предупредив Мишеля, привел его в дом известного художника-коммуниста Хавьера Герреро. Там были другие деятели компартии и кубинский поэт Николас Гильен, известный своими тесными связями с СССР.
Однако, когда Мишель пересказал во всех деталях эту встречу Пятому, тот пояснил, что наверняка тесть преследовал определенную цель. Видимо, хотел провести через Мишеля до Москвы информацию о том, что думают коммунисты и прогрессивные деятели Мексики о последствиях XX съезда КПСС и «оттепели» в СССР. Их общий вывод сводился к тому, что КПСС не должна была устраивать публичное самобичевание, а административными мерами ликвидировать последствия культа личности Сталина. Ведь даже такой ярый антикоммунист, как Черчилль, считал публичное развенчание Сталина началом заката коммунизма.
— Да, наворотили дров, — задумчиво произнес Пятый. — Какой-то сиюминутностью веет от всех этих «исторических» решений. Обстановка в партии не радует. Не видят этого, не понимают.
Мишеля удивило такое суждение, однако оно исходило от многоопытного и уважаемого им человека. Мишель не решился расспрашивать дальше, но образ мыслей его после этого разговора невольно стал обретать критический оттенок.
В тот день, когда у мистера Брука, дипломатического сотрудника посольства США в Мексике, жившего и действовавшего в стране пребывания как у себя дома, случилось описанное выше, Кристина по обыкновению ждала его в офисе. Он возвратился позже обычного, явно взвинченный, бросил на ходу «Меня нет!» и заперся в своем кабинете. Через четверть часа Брук, не отворяя двери, отказался от чашечки кофе, которое Кристина обычно готовила ему в это время. А еще через полчаса Кристина по внутреннему телефону предложила приготовить «Маргариту» — любимый коктейль шефа, и он снова отказался.
Получив от девушки эти сведения, Пятый решил, что благоприятный момент настал. Через пару дней, ровно в полдень, когда Кристина с пачкой писем в руках вошла в кабинет Брука для доклада, сеньор Роблес позвонил третьему секретарю посольства США по городскому телефону.
Услышав, кто говорит, Брук сказал: «Одну минуточку!» и попросил Кристину зайти к нему, когда он ее пригласит.
Как только Кристина вышла из кабинета, Брук не очень довольным тоном произнес в трубку:
— Это безобразие! Вы понесете ответственность!
— Но и вы можете понести ответственность, мистер Брук. Подумайте хорошенько.