Казнить нельзя помиловать
Далее началась политика. "Владельцы независимости" были напуганы не на шутку, по свидетельству месье Оттона, французского поверенного, они даже не скрывали "крайней озабоченности", и почти все, в том числе и самые-самые демократы, - кроме Томаса Джефферсона, считавшегося, да и бывшего, крайним радикалом, - настаивали на "самых жестких мерах". Лучше всех выразил общие настроения элиты США всеобщий кумир Вашингтон. "Если не хватает силы, чтобы справиться с ними, и воли, чтобы их примерно наказать, - писал он Мэдисону, - какая гарантия, что достойному человеку вообще обеспечены жизнь, свобода и собственность?" Вместе с тем далеко не глупцы, "достойные люди" сознавали и необходимость умеренности. В связи с чем, усмирив первые порывы, от кнута отказались, с позиции силы пойдя на уступки. На федеральном уровне, - под сильным давлением южных джентльменов - было принято решение созвать специальный конвент для принятия новой конституции, против чего ранее многие "владельцы независимости", и без того довольные положением дел, протестовали, а также усилить вытеснение индейцев, чтобы самым буйным искателям справедливости было где искать землю, и так далее.
Не без сопротивления, но все-таки сделала полшага назад и элита Массачусетса. Вместо в доску своего Боудена, одно имя которого бесило простонародье, губернатором стал Джон Хэнкок, тоже свой в доску, но считавшийся справедливым. Затем провели внеочередные выборы в законодательную ассамблею, состав которой расширился за счет депутатов от западных графств, ранее не имевших права голоса. Что позволило провести важные поправки к законодательству - слегка снизить налоги, отсрочить выплаты процентов по долгам, сократить полномочия губернатора, - то есть, в общем, показать, что многое из того, ради чего, собственно, и бунтовали "регуляторы", сделано. В рамках "нового курса" объявили и амнистию участникам, выпустив из тюрем активистов, в том числе и помилованных руководителей восстания. Включая, разумеется, Шейса, против которого, - при том, что повесить его требовали многие, - лично никто ничего не имел…
Глава 4
Самогонщики
Итак, после Войны за независимость США между "владельцами независимости", состригшими все купоны, и биомассой, вытащившей эту независимость на своем горбу, возникло, мягко говоря, недопонимание. Первые были довольны решительно всем, вторые - о, глупцы! - полагали, что уж теперь-то, когда проклятые англичане не действуют на нервы и не лезут в кошелек, а Шейс показал, что с народом шутки плохи, жизнь должна стать, если и не лучше, то, по крайней мере, не хуже. Как минимум, в смысле налогов и поборов, с неприятия которых, собственно, тяга к независимости и возникла. Поначалу, в общем, так считала и власть, тоже учитывая опыт ситуации с Шейсом, и несколько лет подряд сохранявшая все льготы и привилегии, доставшиеся в наследство от Британии. А затем жизнь взяла свое.
Во всем виноват Рыжий
В 1789-м, после ратификации Конституции США, выяснилось, что новое государство по уши в долгах, и деньги непонятно откуда брать. Французские кредиты, в связи с началом событий в Париже, уже не светили, внутренние займы потребностей не перекрывали, да и погашать их было нечем, - общая цифра дефицита достигла чудовищной по тем временам суммы в 99 миллионов долларов, и было необходимо искать выход. Впрочем, у Александра Гамильтона, первого в истории США секретаря казначейства, план был. Человек умный, холодный и жестокий, - очень, кстати, похожий на Чубайса и даже тоже рыжий, - лидер федералистов, считавших, что центр - все, штаты - вторично, а народ - быдло, он предложил Конгрессу свести долги штатов в единый государственный долг, доверив погашение федеральному правительству и предоставив ему для этого соответствующие полномочия. "Владельцы независимости", держатели облигаций и главные кредиторы государства, понимали, в чей карман пойдут деньги, в связи с чем не возражали.
Летом 1790 года программа была одобрена, и Гамильтон засучил рукава. Полагая, что связи с Англией следует не рвать, а, напротив, укреплять (он вообще был сторонником чего-то типа федерации с бывшей метрополией), "Рыжий" резко снизил пошлины на импорт (до тех пор - основная статья пополнения бюджета) и принялся вводить внутренние налоги. В первую очередь, акциз на спиртное, заявив, что это не просто налог, а "налог на роскошь", и в марте 1791 года, опираясь на поддержку крайних демократов, полагавших, что "чем дороже будет виски, тем меньше народ будет пить и тем больше просвещаться", протолкнул идею через Конгресс. Народ, естественно, взвыл. Но если на побережье нововведение выразилось разве что в некотором повышении цен и ухудшении качества продукта, то в "глубинных" районах, считавшихся тогда "дальним Западом", ситуация была куда хуже.
И немедленно выпил
Тамошние фермеры при англичанах пользовались льготами, положенными "пионерам фронтира", в частности, имели право беспошлинно гнать самогон "для собственного употребления, но без права вывоза на продажу", и пользовались этим правом весьма активно. К тому же в горных районах "дальнего Запада", за Аппалачами, наличные деньги были диковинкой, там царил натуральный обмен, и виски играл роль всеобщего эквивалента. Да и продавать спиртное (пусть уже и с налогом) на Восток было выгоднее, чем зерно, поскольку перевозить его по граммам было куда удобнее. А вдобавок ко всему нововведение было явно несправедливым, щадящим владельцев крупных спиртогонных предприятий Востока, но ущемляющим интересы мелких самогонщиков. Дело в том, что правительство предлагало на выбор один из двух способов оплаты: можно было уплатить за год вперед конкретную сумму, купить патент и жить спокойно, а можно было платить с галлона, по факту. "Короли виски" с Востока, производя и продавая много, естественно, покупали патент, а вот западной мелочи, гнавшей огненную воду от случая к случаю, естественно, приходилось платить с галлона, что на круг выходило вдвое больше и лишало конкурентоспособности. Возникла даже мысль, что "Рыжий", связи которого с "владельцами независимости" секретом не были, намеренно стремится разорить малый бизнес ради укрепления бизнеса крупного, - и хотя доказать верность этой догадки документально никому не удалось по сей день, но и опровергнуть тоже. Хотя пытались - ради оправдания одного из "отцов независимости" - многие.
В любом случае, "короли виски" введением акциза были довольны и всячески его поддерживали, зато терпилы встретили инициативу центра с куда меньшей радостью, чем за 20 лет до того бостонские купцы налог на чай. А центр вдобавок еще и не шел на компромиссы, раз за разом отказывая "дальнему Западу" в его просьбах: не выделялись (дефицит же!) деньги на укрепление границы, где шла очень неудачная для поселенцев Северо-Западная индейская война, категорически запрещалось продавать зерно и виски напрямую испанцам во Флориду, минуя посредников с побережья. Сами понимаете, что проблема огненной воды в такой ситуации стала не причиной дальнейших событий, но спусковым крючком.
По-простому
Протесты начались сразу, - в первую очередь в Пенсильвании. Как и положено, поначалу без лишних обострений, с обсуждений вопросов "Кто виноват?" и "Что делать?" на местных конвентах, судебных исков, а когда стало ясно, что суды на другой стороне, массированной пропагандой саботажа. Поток петиций и ходатайств, подписанных, в том числе и весьма видными персонами, заставил Конгресс и Гамильтона чуть-чуть отступить, снизив сумму налога на 1 %, но для основной массы самогонщиков это выглядело, да и было, насмешкой. Ненасильственные настроения "дальнего Запада" иссякали. 11 сентября 1791 года некий Роберт Джонсон, сборщик налогов, слывший человеком неподкупным и до жути принципиальным, был обмазан смолой, обвалян в перьях и вывезен из городка, где пытался исполнять служебный долг, с напутствием: "Против тебя лично, Боб, мы ничего не имеем, но скажи "Рыжему", что его мы вымажем не смолой". Бедняга оказался первым, но далеко не последним, мытарей били по всему краю - в Пенсильвании, Мэриленде, Вирджинии, Джорджии и обеих Каролинах, - так что по итогам 1791-го и первого квартала 1792 годов в федеральный бюджет не поступило ни цента. Над городками взвились знамена с надписью "Ни цента налогов без представительства".
То есть события шли аккурат по еще незабытым лекалам предыстории Войны за независимость, и это очень напрягало центр. Гамильтон требовал от Конгресса ввести в "мятежные районы" войска, и Конгресс не особо возражал, но генеральный прокурор Эдмунд Рандольф, изучив вопрос, наложил запрет, поскольку, по его мнению, "юридически речь шла не о мятеже, а о пока еще законной форме протеста". В зоне протестов тоже так считали. В августе 1792 года в Питсбурге состоялся второй съезд протестантов, в отличие от первого, годом ранее, прошедший красиво и с участием юристов, но по настроениям куда более радикальный. Лидеры ассоциации "Минго Крик", взявшей в свои руки управление протестами, вели речь уже о "продолжении Революции, которую у народа украли", а по итогам возникли, как когда-то, "корреспондентские комитеты" (что-то типа органов параллельной власти на местах), "народные суды" (чтобы рассматривать, справедливы ли претензии мытарей) и "командования" местной милиции, ставшей очень похожей на отряды "Сынов свободы" при старом режиме.