После долгих споров комитет (радикалы все же были в меньшинстве) условие принял, но результаты референдума 11 сентября оказались, скажем так, неоднозначны: в городах основная часть голосовавших заявила о подчинении законам США, но глубинка выступила категорически против, после чего решение о введении в штат федеральных войск было принято окончательно. С подачи Гамильтона, президент объяснил всем, кто умолял не спешить, что, "если не показать силу, насилие оживет снова", а спустя несколько дней федеральная армия - 12 950 штыков и сабель, больше, чем любая из армий эпохи Войны за независимость, - вступила в пределы Западной Пенсильвании. Что интересно, мобилизация шла со скрипом: даже в спокойных графствах люди не хотели быть карателями, так что призыв получился добровольно-принудительным, не без стычек и даже арестов. Однако, как бы там ни было, вторжение началось. Карлайл, считавшийся центром радикалов, поднявших даже над ним знамя независимости, был занят без боя 29 сентября, активистов протеста взяли под арест, по ходу дела убив в стычках несколько особо упрямых пионеров. Продвигаясь на запад, президент принял 9 октября в Бедфорде капитуляцию большинства вождей "Минго Крик", а затем вернулся в Филадельфию, оставив заместителем Гамильтона в качестве "политического советника", однако запретив устраивать военно-полевые суды, конфискации и показательные казни, чего очень хотел и на чем настаивал "Рыжий".
Похмелье
К концу октября все было кончено. Ополчение "Минго Крик" рассыпалось, большинство вожаков, включая Брэдфорда, понимая, что кому-кому, а им после спичей о Робеспьере и гильотине пощады не будет, бежали на запад, к фронтиру, а из нескольких сотен арестованных под суд в Филадельфию увезли 10 человек, объявив в розыск еще двадцать четыре "подозреваемых в измене". При рассмотрении дела, однако, обвинения в связях с Англией не подтвердились, так что 8 подсудимых отделались разными сроками за "участие в беспорядках" и "подстрекательство к неповиновению". К повешению приговорили только двоих - Филиппа Уигла (избиение фининспектора и сожжение его дома) и Джона Митчелла (нападение на почтовую карету). Однако оба были помилованы президентом Вашингтоном, один - "за заслуги в годы войны", второй - "поскольку был послушным орудием в руках негодяя Брэдфорда". Несколько сотен приговоров к разным срокам и разным суммам штрафа были вынесены и судами Пенсильвании.
Вместе с тем, как ни злился Гамильтон, итогом событий стали некоторые выводы, которых "Рыжий" никак не ожидал. Несмотря на успех центра, стало ясно, что народ к смирению не готов и чересчур перегибать палку не стоит, - даже налог на виски на "дальнем Западе", хотя и усмиренном, по-прежнему собирали с большим трудом, не более чем на 20 % от того, что предполагали. Начались подвижки к компромиссу между центром и регионами. Многие "федералисты", шедшие до сих пор за Гамильтоном, отошли от него, как от опасного радикала, согласившись не ущемлять права штатов, но и многие "антифедералисты", напуганные "полем Брэддок", пришли к выводу, что бороться с правительством лучше мирными средствами. По общему согласию, было установлено, что имел место всего лишь Whisky Rebellion, то есть бунт из-за водки, и ничего более, а также, что "право народа на восстание" не абсолютно, даже если для восстания есть причины, - и с этого момента началось формирование Республиканско-демократической партии, политического оппонента "федералистов". Позже, придя к власти, ее кандидат Томас Джефферсон отменил и пресловутый, никакой пользы бюджету не приносящий налог.
На посошок
А еще до того, всего через месяц после завершения "похода на Запад", известная актриса и драматург Сьюзен Роусон в содружестве с композитором Александром Рейналем написала пьесу "Добровольцы" - о героическом восстании пионеров "дальнего Запада", как писал рецензент, "ветеранов, храбро защищавших американскую мечту". На премьере, состоявшейся 25 января 1795 года в Филадельфии, разумеется, присутствовал весь бомонд во главе с Джорджем Вашингтоном и миссис Мартой, первой леди. По свидетельству Икебода Кемпбелла, мемуариста, "и генерал, и его супруга, а с ними и вся публика, не пропуская ни одной реплики, приветствовали особо удачные сцены рукоплесканиями. Но более всего восхищались при появлениях главного негодяя - хитреца в огненно-рыжем парике, и вовсе не обращая внимания на явное неудовольствие сидящего в одной с ними ложе мистера Гамильтона".
Глава 5
Немец-перец-колбаса
Деньги нужны всегда
В 1797 году, аккурат когда Вашингтон ушел на покой, сдав штурвал Джону Адамсу, резко осложнились отношения с Францией. Той самой, благодаря которой независимость бывших колоний стала былью. Вернее, не совсем той самой, поскольку помощь шла все-таки под флагом с лилиями, но зато республиканской, идейно и социально куда более близкой. Причина охлаждения была проста: США (глупо их осуждать), став государством, действовали в своих государственных интересах, которые настоятельно требовали приведения в порядок отношений с бывшей метрополией. Что и было осуществлено в рамках т. н. "договора Джея", предусматривавшего, в частности, прекращение поставок французам. Естественно, Париж обиделся. Дипломатические связи были разорваны, на морских путях начались осложнения, и вопрос о вероятности войны понемногу вышел на первый план.
Правда, во Францию поехали специальные представители решать вопрос полюбовно, но идея слегка повоевать, да еще и в союзе с англичанами, Конгрессу пришлась по душе, и "владельцы независимости", не дожидаясь финала переговоров, решили начать подготовку. Были выделены деньги на укрепление ВМФ, воссоздан упраздненный после войны корпус морской пехоты, приняты меры по формированию нормальной армии. Началась и перестройка портовых укреплений. В общем, за дело взялись всерьез, а поскольку от уехавших в Европу товарищей не было ни слуху ни духу, поползли слухи, что Директория приняла решение о вторжении в США, и срочно понадобились деньги. Большие. Так что, весной 1798 года Конгресс вотировал введение чрезвычайного налога, ни много ни мало 2 000 000 долларов. Сумма по тем временам - огромная (чтобы было понятно, 200–250 долларов считались тогда неплохим годовым доходом), и вот тут возникли сложности.
Проблемы, собственно, не было, и тем не менее проблема была. И заключалась она, во-первых, в том, что без согласия местных ассамблей центр собирать "чрезвычайный" налог права не имел, а ассамблеи на такую новацию согласия не давали. Ибо, по действовавшим правилам, "чрезвычайные" налоги были "домашними". То есть прямыми. А следовательно, должны были взиматься не с доходов, а с имущества, то есть "домов, исходя из количества комнат, экипажей, рабов и других признаков состояния". Иными словами, чем богаче гражданин, тем больше ему следовало платить в общак, который полагалось собрать по разверстке в каждом конкретном штате. Но на юге все было ясно и понятно: плантаторы платят побольше (по количеству рабов), фермеры сильно поменьше, а "белая плесень" вообще от уплаты освобождалась. На севере же, где народ был в основном небогатый, а основные "признаки состояния" сосредоточились в руках абсолютного меньшинства, получалось так, что именно этому абсолютному меньшинству придется серьезно раскошелиться.
Кто заплатит за удачу?
А не хотелось. В связи с чем "владельцы независимости" (благо в ассамблеях заседали именно они, а своя рука владыка), договорившись с правительством, начали "равнять возможности". Как грибы после дождя появились новые "признаки состояния", порой причудливее некуда, типа "количества и размера застекленных окон" (отчего позже налог так и назвали "оконным") или "количества простыней и вышитых подушек". Иными словами, "делиться по-честному" предлагалось уже даже не откровенной бедноте, с которой взять было нечего, а тому слою, который нынче принято называть "средним классом". То есть тем самым кое-как сводящим концы с концами массам, которые мало того, что вытянули на себе все тяготы войны за независимость, но и более того, желая порядка и стабильности, помогли "владельцам независимости" прижать к ногтю и парней Шейса, и пограничных "самогонщиков". А это было чревато.
Дело в том, что хозяева жизни все-таки сознавали, что творят. Повоевать на море и за морем, - тем паче в союзе с Британией, в победе которой сомнений не было, - они совершенно не возражали, но французский десант в Америку казался вполне реальным, а явление носителей "Свободы, Равенства, Братства" могло спровоцировать беспорядки. При том, что во Франции у власти давно уже стояли не Робеспьеры, экспортная риторика Парижа насчет "Мир хижинам, война дворцам!" никуда не делась, - напротив, использовалась вовсю. А насчет отношения к себе "низов" у "владельцев независимости" - да еще и с введением новых поборов, - никаких иллюзий не было. Конечно, и Шейса, и "самогонщиков" из Пенсильвании удалось умиротворить, но ведь только с помощью тех, кого сейчас предполагалось ограбить. В связи с чем мало кто сомневался: ежели что, солдат под красно-бело-синим знаменем по-братски встретят не только "шейсы", но и тысячи, если не десятки тысяч ушедших во внутреннее подполье, но всегда готовых зарычать.