Все говорит о покое, будничном благополучии, которое пахнет горячим хлебом. А в общем, Фелицией!
Дверь гостиной открывается и появляется моя славная сияющая матушка.
— Да, это он! — кричит она кому-то я гостиной. Гость пришел, когда она занималась стряпней. И хотя она уже успела снять свой сиреневый передник, руки у нее еще в муке.
За ее спиной я замечаю Матиаса, рыжего малого, работавшего раньше в лаборатории нашей конторы. Конопатый уехал от нас несколько месяцев тому назад. Он поехал в Лион жениться на какой-то дурочке, с которой познакомился на лыжной базе в горах, а после свадьбы попросил перевода в Лион, поскольку его дама в Париж переезжать отказалась. Молодая мадам Матиас не захотела трогаться с насиженного места, потому что, как совершенно справедливо утверждает поговорка, характерная для района между Роной и Соной, «Кто из Лиона уезжает, тот разум теряет».
— Какой приятный сюрприз, старый изменник! — восклицаю я.
Он никогда не был более рыжим, чем сейчас, этот Матиас. Либо забвение стало его осветлять в моей памяти. Не шевелюра, а растрепанная пачка рыженьких десятифранковых ассигнаций. С тех пор, как он получил лионское гражданство, он стал очень строго одеваться. Темно-серая тройка, белая рубашка, галстук цвета бутылочного стекла (для Лиона это совершенно естественно). Зеленый цвет хорошо гармонирует с его паяльником. На одном колене он держит шляпу, на другом — перчатки с запахом прогорклого масла. Сразу чувствуется: парень на пути к совершенству. Раз и навсегда выведен на свою орбиту.
— Как я рад вас видеть, господин комиссар, — с чувством изрекает он.
— Ну, как семейная жизнь, все нормально?
Как он еще умудряется краснеть, это — тайна или, скорее всего, — чудо.
— Привыкаем, — улыбается он. Маман, — которая уже угостила его портвейном, насильно наливает мне стакан и бесшумно исчезает, радуясь тому, что может репатриироваться на свою кухню. У меня такое впечатление, что у нее там томится луковый суп с тертым сыром.
— Думаете заводить детишек?
На этот раз он становится кирпичного цвета.
— Да, в январе месяце.
— В рыжий горошек, — шучу я, а сам себя спрашиваю, на кого же он будет походить, маленький царь в горошек папаши Матиаса.
— А как тебя приняли ребята в Лионе?
— Очень славные.
Отчего же тень омрачила лило Матиаса, этого живого Ван Гога? Его рыжеватый взгляд покрывается дымкой. Он нервно просовывает палец под воротник рубашки.
— Ты там работаешь в лаборатории?
— Нет, я уже два месяца преподаю в школе полиции Сен-Сир на Золотой Горе.
Я поздравляю его, восхищенно присвистнув.
— Теперь прямая дорога в институт, дружище. А что ты там преподаешь для слушателей?
— Опознавание по пулевым отверстиям.
— Преподаватель пулевых отверстий, это что-то оригинальное, — с умным видом изрекаю я. — На визитной карточке это выглядит солидно. Да, ты с нами перекусишь, надеюсь?
— Я не хотел бы вас беспокоить.
— Брось ломаться! Ты приехал с женой?
— Нет. В ее положении, сами понимаете…
— У тебя дела?
Он прокашливается и заявляет:
— Я приехал к вам.
Я престо ошарашен. Я сразу предчувствую что-то нехорошее. Я опорожняю свой стакан, потому что я почти такой же, как Берю: налитый стакан меня раздражает.
— У тебя неприятности?
Он смотрит на меня натужным взглядом. Прядь волос цвета опавших листьев свисает на его веснушчатый лоб. Он пахнет рыжим; такой сильный и терпкий запах может разбудить любую аудиторию. Многие лекторы только бы выиграли от того, что они конопатые.
— Я боюсь, господин комиссар.
Это самое неприличное из всего, что может произнести его рот.