Например, рядом висел лист, на котором было написано: "А что, если взять, да..." Ниже было написано: "А если не брать, тогда что?.."
Левее на листе было выведено: "Я уверен - без забот!?.. Что без забот?!." Ничего было нельзя понять!..
Ещё выше висел лист тоже с непонятной надписью: "Он это впитал с молоком матери!.." В скобках (как говорят взрослые) развить и дополнить в смысле: молоко, обогащенное теоремой Пифагора!!!
Ещё на стене висел кусок белого ватмана с надписью: "Чертеж машины ускоренного роста человека!!!", но чертежа машины никакого не было. "Или ничего этого на самом деле нет, - подумал про себя Яковлев, или это всё засекречено?.. Просто какая-то клинопись... Вот расшифровать бы..." На полу было заготовлено ещё несколько плакатов в том же духе: "А можно ли?.." Но дальше оставалось пустое безответное пространство. Рядом с этими плакатами на полметра выше висел кусок картона, на который были наклеены вырезанные из всевозможных журналов и газет фотографии воробьёв. Воробьи на них летели, клевали, купались в лужах, грелись на солнце. Яковлев почему-то покачал головой и сказал:
- Ты меня, Баранкин, извини, мне раньше казалось, что ты, ну совершенно ничем не интересуешься, а теперь мне кажется, что ты вроде бы как будто хочешь изучить жизнь воробьёв?
- Почему это я хочу изучить жизнь воробьёв? - высокомерно ответил Юра, - я может быть хочу, чтобы они изучили мою жизнь?!
Яковлев успел заметить, что под фотографиями воробьёв было выведено мелким почерком Баранкина: "Это Воробьиния! А что в Бабочконии?.."
Осмотрев всё внимательно в комнате Юры Баранкина, Миша Яковлев сказал:
- ... противуречья есть и многое недельно!..
Это была цитата из пьесы Грибоедова "Горе от ума", но Баранкин и Малинин этого не знали, поэтому не обратили на неё никакого внимания.
- Между прочим, мимо нас пробегает... - сказал Малинин вдруг, изучая что-то в "Вечёрке".
- Что мимо нас пробегает? - спросил настороженно Яковлев.
- День бегуна пробегает мимо нас с Баранкиным, мимо тебя он не пробегает...
- А, - сказал Яковлев.
А Баранкин многозначительно произнёс:
- Так нам и надо!..
- Я, Баранкин, - сказал Миша, - как будто в твою голову попал, а не в комнату, такой у тебя везде беспорядок... А интересно бы превратиться в молекулу взаправду и очутиться у тебя в мозговых извилинах, - мечтательно сказал Яковлев,
- Не советую, заблудишься, - отрезал Баранкин.
- Что заблужусь, это точно, - согласился Яковлев. - Или попаду в тупик. У этого Баранкина, - продолжал Миша изыскательским голосом, - в голове вместо мозговых извилин мозговой лабиринт. Мысль идёт-идёт, смотришь - заблудилась!.. - сказал сам себе Миша. Он любил иногда говорить сам с собой вслух и даже порой с собой поспорить. При этом он кстати ещё успел заметить, что над подоконником висит микроскоп, направленный в небо, а на полу телескоп, наведённый на блюдце с водой...
- Интересный ты Баранкин, - сказал Миша уже Юре и замялся.
- Что интересный? - подхватил Юра. - Человек, что ли?..
- Видишь ли, - замялся ещё больше Миша Яковлев, - тебе Зина Фокина сказала, что ты шестикантроп с натяжкой, но я бы лично прибавил цифру до семи... до... семикантропа... А если честно, интересный, ты, Баранкин, интересный Баранкин... - продолжал Миша, - а почему у тебя микроскоп направлен в небо, а телескоп в блюдце с водой, когда по логике всё должно было бы быть наоборот? - спросил Яковлев.
- Потому что я изучаю грипп, - ответил Баранкин. - Я хочу уловить самое начало инфекции. Его первую волну. Взрослые с гриппом-то ничего не могут поделать, а ты... - сказал Миша, - и тут же добавил, - м-да, от микроскопа, до телескопа! Есть о чем подумать!..
- Понимаешь, Яковлев, продолжал Баранкин оттягивать начало занятий.