- Ну тебя к черту! - сказал Лапшин, не глядя на Ваську. - Пустобрех ты какой!.. Поезжай и посади его, подлеца, сам, и сам дело поведешь, и каждый день мне будешь докладывать…
- Слушаюсь! - тихо сказал Васька. - Можно идти?
- Постой ты! Откуда он у тебя взялся-то?
- Ну чтоб я пропал, Иван Михайлович, - быстро и горячо заговорил Васька. - Учились вместе в школе, потом я его встретил на улице, обрадовался, - все-таки детство…
- Детство! - передразнил Лапшин. - Дети! И на бюро парткома о своих друзьях расскажешь. Дети - моторы красть! Возьми машину и поезжай, а то он еще там наторгует! Ребятишки у него есть?
- Нет.
- А жена?
- Тоже нет, официально.
- Подлец какой!
- Да уж, конечно, собака! - сказал Васька примирительным тоном. - Я и сам удивляюсь.
- Тебя не спрашивают! - крикнул Лапшин. - Никто тебя не спрашивает, удивляешься ты или нет. Поезжай сейчас же!
И он с силой захлопнул за Васькой дверь.
4
Тамаркин служил электротехником в переплетной артели "Прометей" и еще в двух артелях по совместительству, и Васька Окошкин едва его нашел. Они столкнулись в маленьком коридорчике, заваленном картоном и штуками коленкора, причем не Окошкин остановил Тамаркина, а Тамаркин Окошкина.
- Здорово, Окошкин! - крикнул Тамаркин и толкнул Ваську ладонью в грудь. - Меня ищешь?
Он протянул Ваське руку, и Васька от растерянности пожал ее.
На Тамаркине была отглаженная и накрахмаленная синяя прозодежда и под ней рубашка и великолепный галстук. На шее он для щегольства имел белое шелковое кашне.
"Приоделся, собака, - рассеянно отметил Окошкин, - и брючки в полосочку пошил".
- А ты все в милиции да в милиции! - болтал Тамаркин. - Жизни не видишь… Пойдем, я тебя запеканкой угощу, здесь сегодня на завтрак макаронная запеканка…
Рядом, за тонкой фанерной стеною, грохотала какая-то машина, и шипел и шлепал приводной ремень.
- Ты что слушаешь? - спросил Тамаркин. - Это наша индустрия…
Он засмеялся, а Васька вдруг вспотел от злобы и отчаяния. "Все разворует, - с ужасом думал он, - картон вынесет, коленкор украдет!"
- Какой-то ты странный, - сказал Тамаркин. - Побрился бы… Хочешь, я тебя с техноруком познакомлю?
- Нет, - дребезжащим голосом сказал Васька, - я за тобой приехал. Ты арестован.
И, вынув из бокового кармана ордер, он протянул его Тамаркину, чтобы тот мог прочесть. Тамаркин сразу пожелтел.
- С ума сойти! - сказал он, подымая плечи. - За кого ты меня считаешь?
На обыске в квартире Тамаркина Васька еще раз понял, что Тамаркин вор. Он понял это по тем вещам, которые были в комнате у Тамаркина, по костюмам, по фотоаппарату, по радиоприемнику, по деньгам, которые лежали в письменном столе, по пишущей машинке.
- Зачем вам пишущая машинка? - не выдержав, сказал Васька. - Что вы, писатель?
Толстая мадам Тамаркина, которая плакала, стон у двери, крикнула:
- Странно, почему машинка привлекла ваше внимание? Почему вы не интересуетесь моим бельем?
- Оставьте, мама! - крикнул Тамаркин с дивана. - Что за остроты!
И, клацая зубами, он спросил, обращаясь к Окошкину:
- Скажите, Вася, я могу еще покушать напоследок?
Окончив обыск, Окошкин аккуратно запечатал комнату Тамаркина и суровым голосом сказал:
- Можете прощаться!
- За что? - спросил Тамаркин в машине. - Что я сделал?
Васька молчал и глядел в окно.
- Тогда берите товарища Магазинера тоже! - сказал Тамаркин. - И Солодовника. В чем дело?
- Возьмем, - сказал Васька, - тебя не спросим.
Ему очень захотелось ударить Тамаркина в ухо, но он сдержался и закурил.
- Мы все-таки с вамп сидели на одной парте, Вася, - сказал Тамаркин, - это не надо забывать.
- Никогда я с вами на одной нарте не сидел, - сказал Васька. - Я с Жоркой Карнауховым сидел и с Перепетуем. Нечего врать!
Потом, сдав Тамаркина, Окошкин явился к Лапшину и доложил. От Лапшина он сбегал к врачу - измерил себе температуру. Было тридцать восемь с лишним, и в горле оказались налеты.
- Надо идти домой, - сказал врач. - В постель!
Почесав пером густую бровь, он написал рецепт и сказал:
- Это микстурка. А это - полоскание. Так-то!
Щеки у Васьки горели, и по спине пробегал неприятный холодок. Но он был весел, до самого вечера работал и так шумел, что Лапшин ему сказал:
- Чего ты трескотню поднял? Потише нельзя?
Ночью он бредил, а Лапшин и Ашкенази играли в шахматы, заставив лампу книгой, и Ашкенази говорил:
- Не понимаю я вас, Иван Михайлович! Зачем вам понадобилось посылать его за Тамаркиным? Он молод, это его школьный товарищ. Не понимаю.
- Ничего, злее будет! - сказал Лапшин.
Ашкенази сложил губы трубочкой, немного посвистел, помотал конем над доской и усмехнулся.
- Когда я болел сыпным тифом, - заговорил он, не глядя на Лапшина, - то все время бредил знаете чем? Тем, что свет какой-то там звезды долетает до нас через две тысячи лет. Это неприятно, правда?
- Почему же неприятно? - спросил Лапшин. - Пусть себе!
- Врешь, - с постели крикнул Васька, - врешь, собака, врешь! На тормозной площадке.
- Разбирает парня, - сказал Лапшин и внимательно поглядел на Ваську.
Из управления Лапшин два раза звонил по телефону домой, и оба раза ему отвечал Васька.
- А ничего! - говорил он. - Вполне прилично. Патрикеевна компоту наварила такого гадкого, что мочи нет.
День был горячий. Лапшин ездил в суд, потом допрашивал растратчиков, потом ходил с докладом к начальнику, потом читал лекцию в школе начальствующего состава милиции. Он любил преподавание, любит свою профессию, был отличным практиком своего дела, и лекции ему всегда удавались. После лекции было много вопросов, и так как его лекцией кончался учебный день, то он предложил еще поговорить с полчаса. Руки у него были в мелу, он чувствовал себя разгоряченным и чувствовал, что говорит отлично и что между ним и аудиторией существует тот контакт, который позволяет ему уже не оживлять лекцию прибаутками и шуточками, что каждое его слово и без того берется на лету и достигает желаемого эффекта, и чувствовал, как напряжены и взволнованы слушатели.
- Вот вам обстоятельства дела, - говорил Лапшин, постукивая мелом по доске и любуясь схемой, которая тоже выходила удачной и четкой. - Понятна схема?
Аудитория одобрительно загудела.
- Таким образом, - поворачиваясь к аудитории и щегольским жестом бросив мел, заговорил Лапшин, - таким образом, мы, следователи, оказались в глупейшем положении. Верно? А инженер продолжает ходить ко мне, волнуется, плачет. Я его отпаиваю водой и вообще чувствую себя плохо. Что я ему скажу? И вот однажды, чуть ли не во время шестого посещения, я гляжу на него и думаю: "Слабый, ничтожный человек, а какую деятельность развел вокруг смерти своей жены! Как угрожает, как кулаком стучит!" Взглянул ему в глаза. Взглянул и ясно вижу - в глазах у него выражение ужаса, истерического ужаса. И тут меня, как говорит, осенило. Он, думаю, он самый. Сижу, слушаю, как он мне грозит, и как поносит следственные органы, и как ругается, а сам в уме прибираю хозяйство свое, и обстоятельства дела, и спорю сам с собою, и, еще не доспорив и не довыяснив, негромко говорю ему: "А не вы, простите за нескромность, убили свою жену?" У него даже пена на губах. Вскочил, ногами топает: "Я в Москву поеду, я вам покажу, меня тот-то знает и тот-то, вам не место здесь!" Прошу учесть, товарищи, основное положение того, что я вам рассказываю: не имея улик, я знал только одно - что инженер мой слабый и ничтожный человек и что именно такие люди в подобных ситуациях поступают так. Но, не имея улик, я не мог его посадить и вел дело почти в открытую…
Вместо двадцати минут Лапшин проговорил час с четвертью, и все-таки его не отпускали. Он еще долго стоял в кольце слушателей и долго отвечал на вопросы, а потом все провожали его по коридору, потом по лестнице, потом до раздевалки. Застегивая крючки шипели, он говорил:
- Разъедитесь к себе, во всех затруднительных случаях - пишите. Я с удовольствием буду отвечать, а найду возможным и целесообразным - приеду. Главное же - не думайте, что обратиться ко мне за помощью значит признать себя побежденным…
Уже было девять часов вечера, и Лапшин зашел на минуту к себе в кабинет, чтобы подписать бумаги, и сел в кресло, не снимая шипели. Но ему позвонил адъютант начальника и сказал, чтобы он не уезжал, так как начальник сейчас беседует с артистами и собирается вместе с ними к Лапшину.
Досадливо поморщившись, Лапшин сбросил шинель, зажег бронзовую люстру, которую зажигал в особо торжественных случаях, и, сделав напряженное лицо, стал читать уже прочитанную сегодня газету. От голода у него бурчало в животе, и от предстоящего разговора с артистами он испытывал неловкость и заранее раздражался на те глупые вопросы, которых ожидал.
Первым, поскрипывая сапогами и ремнями, блестя стеклами пенсне и официально покашливая, вошел начальник, за ним шли артисты. У начальника на лице было то плутовато-суровое выражение, которое всегда появлялось у него в подобных случаях и которое означало, что хоть мы и не Пинкертоны, но найдем что показать. Артисты же держались робко и с таким видом, будто входили в комнату, где могло быть все решительно, начиная с трупа, злодейски разрезанного на куски, и кончая взрывчатыми веществами.