- Надо вещи складывать, - сказала Женя, - а мой мужик спит, и жалко его будить.
- Давайте я вам помогу, - предложил Лапшин. - Пусть спит!
Они пошли в маленькие сенцы перед той комнатой, в которой жили Бобка, Женя и летчик, и Женя вынесла из комнаты груду вещей, взятых из ящика, чемодан, портплед и корзинку. Пока она во второй раз ходила в комнату, Лапшин открыл чемодан, вытряхнул его и стал выбирать из кучи вещей, сваленной на пол, на газеты, только мужские вещи - белье, носки, фуфайки, брюки, причем белья и одежды Жени он старался не касаться.
От сидения на корточках у него затекли ноги, и он сел просто на пол, на газету. Женя похвалила его работу и сказала, что так укладывают только мужчины, воевавшие войну, и что ее муж тоже так укладывает вещи. Она села с ним рядом и в другой чемодан стала складывать свои вещи.
- А вот это не надо, - сказала она, - бритвенный прибор не надо. Он в дороге бреется и будет меня прорабатывать, если эти штучки мы запрячем…
Она вытащила назад прибор, и Лапшин с грустью подумал, что никто не знает, как и где он бреется и какие у него привычки, и что за всю жизнь ему никто и никогда не укладывал вещей. И как всегда, когда ему бывало грустно или не по себе, он, затягивая ремнями чемодан, сказал веселым, гудящим басом:
- Все в порядочке!
- А вы женаты? - спросила Женя, точно отгадав его мысли.
- Убежденный холостяк, - сказал он тем же басом. - Ну вас всех!..
Потом проснулся летчик, и они вдвоем посидели с ним в плетеных креслах и помолчали.
- Вот, брат Иван Михайлович, - сказал летчик на прощание, - мы с тобой тут ничего пожили, хорошо… Действительно, всесоюзная здравница!
И он отвел от Лапшина глаза так, как будто сказал нечто слишком задушевное, даже сентиментальное.
Он был уже в форме, затянутый, невысокий, с широкими, развернутыми плечами и открытым взглядом зорких глаз. Весь санаторий провожал отъезжающих, и все окружили закрытый автомобиль, в котором уже сидели Женя и Бобка. И чемодан, увязанный Лапшиным, был виден сквозь стекло. Пока летчик пожимал руки провожающим, Лапшин переглядывался с Бобкой издали, потом подошел к самой машине и сказал:
- Ну, будь здоров, Борис!
- До свидания! - сказал Бобка отсутствующим голосом. Он был уже занят автомобилем и отъездом, и, в сущности, он даже уже уехал.
- Учись хорошенько в школе, - сказал Лапшин. - Расти большой!..
Наконец автомобиль тронулся. Не глядя ему вслед и не помахав рукой, Лапшин ушел к себе в комнату и до обеда пролежал в сапогах на постели, отвернувшись г: стене, а весь вечер писал письма в Ленинград: Ваське Окошкину, Ашкенази, начальнику - всем. И письма были грустные, и все, кто их получал, понимали, что Лапшин тоскует.
Больше он уже не надевал белый казенный костюм, а ходил с утра до ночи в сапогах и в ремнях и думал о Ленинграде, о работе, о Ваське Окошкине и о том, что надо заняться культурой с ребятами из своей бригады. И с аппетитом он думал о дождике и тумане, о кабинете, к которому привык, и о том, как, приехав, прямо с вокзала он вызовет свою машину, явится к начальству и начнет работать так, как работал всю жизнь.
"Да, да, - думал он, - довольно! Хватит!"
И раздраженными глазами смотрел на гладкое, замерзшее зеленое море, на желтый песок и на белые, увитые плющом стены санатория, ослепительно сверкающие на ярком южном солнце. Ему хотелось уехать, не кончив срока, и он не уезжал только потому, что был дисциплинирован и считал, что раз его государство послало отдыхать, то он должен это делать как следует.
В Ленинграде на вокзале его встречал Васька Окошкин, приехавший в автомобиле. Моросил дождь, и все было так, как Лапшин мечтал.
- У нас холода, - говорил Васька. - Я еле на потах держусь, застудился.
Дома они пили чай с рогульками. Патрикеевна гневно молилась в нише. Зашел Ашкенази, потом позвонил телефон, и Лапшин очнулся только на другой день к вечеру, - так внезапно и круто захватила его работа. И он был счастлив, глядя в окно на асфальт площади Урицкого, пузырящийся под дождиком, был счастлив, разговаривая с прокурором о деле, был счастлив, распекая Побужинского и говоря ему громко и отрывисто:
- Работа спасает от всего, это извольте знать! У вас умер брат, я все это понимаю и готов вам помочь всем тем, что в моих силах. С братом вы вместе росли и вместе жили, все понимаю. Но он умер, а вы ничего решительно не делаете, - это мне непонятно. Чем больше вы будете работать, тем лучше и легче вам будет. Поверьте мне! Ваш брат был честным и горячим работником, и хотя бы в его честь вам не следовало так запутывать и запускать свои дела. Самое же главное не в этом, а в том, милый человек, что вначале у вас действительно было горе, а сейчас вы просто разленились и на своем горе спекулируете. Это дело надо бросить и надо как следует за работу взяться. С сегодняшнего дня извольте каждое утро являться ко мне с докладом!
После он допрашивал старого своего "знакомого", вора-рецидивиста Сашеньку и пил чай. Сашеньку взяли минут двадцать назад в трамвае. Он был великолепно одет и курил дорогую толстую папиросу.
- И не стыдно тебе, Саша? - говорил ему Лапшин. - Смотри, как нехорошо получается! Все тебя водят ко мне и водят. Покажи-ка, зубы, что ли, золотые вставил?
Сашенька оскалился и сказал, пуская дым ноздрями:
- Двадцать семь штук. Невиданная вещь!
- Гуляешь? - спросил Лапшин.
- Сейчас именно я лично гуляю, - сказал Сашенька. - Вот несколько приоделся.
Он развел полы пальто и показал великолепный шоколадного цвета костюм.
- Хорош? - спросил он.
- Чудный, - сказал Лапшин.
- А вы как живете? - спросил Сашенька. - Все работаете?
- Да, как видишь, помаленьку работаю.
- И ни сна, ни покоя, ни грез золотых? - продекламировал Сашенька. - И ни знойных, горячечных губ?…
- Это кто сочинил? - спросил Лапшин.
- Я.
- А магазин на Большом не ты брал?
- А вы с подходцем! - сказал Сашенька. - Да, гражданин начальничек? - Он помолчал, потом добавил улыбаясь: - Слово жулика - не я!
- А кто?
- Боже ж мой! - воскликнул Сашенька. - Разве ж и знаю?
- А ты чего делал?
- Я церкви закрывал, - сказал Сашенька, - я и еще Пашка Перевертон и Кисанька. Вы Кисаньку знаете? И Пашку вы знаете лично, верно?
- Верно, - сказал Лапшин. - Они у меня сидят.
- Новости! - сказал Сашенька. - Их же на моих глазах брали в магазине! Только они не сознались, а я сознаюсь, ввиду того что хочу бросать свое дело и выходить в новую жизнь…
- Давай сознавайся! - сказал Лапшин. - Только быстренько: раз-два…
Он взял лист бумаги и карандаш.
- Писать будете? - спросил Сашенька.
- Буду.
- Ну ладно, - сказал Сашенька и облизал губы, - раз так, то пишите.
- Без трепотни?
- Что ж, я не вор, чтобы я вам трепался! - обиженно сказал Сашенька. - Что мы, мальчики тут собрались? Когда хочу - говорю, когда не хочу - не говорю.
Он закурил новую папиросу, попросил разрешения снять пальто и, внезапно побледнев, рубанул в воздухе рукой и сказал:
- Амба! Пишите, кто магазин на Большом брал. И адрес пишите, где ихняя малина. Пишите, когда я говорю! И когда они меня резать будут, и когда вы мое тело порубанное найдете, чтобы вспомнили, какой человек был Сашенька. Пишите! Я нервный человек, я психопат, но я для вас раскололся, потому что таких начальничков дай бог каждому… Пишите!
Он рассказывал долго и курил папиросу за папиросой. Потом спросил:
- Пять лет получу по совокупности?
- За старое. А новое я еще не знаю.
- Пишите новое! - сказал Сашенька. - Располагайте мною!
И он стал рассказывать, как они втроем с Перевертоном и Кисанькой взламывали в деревнях церкви и сдавали в приемочные пункты Торгсинов ценности…
- Была у нас карта старинная, - говорил Сашенька, - с крестиками, где церкви. Ну мы и работали! С одной стороны, ценности государству сдавали - польза. С другой стороны, когда мы церковь опоганим, ее поп больше не освящает, не решается. Сход не велит. К свиньям, говорят, твое заведение! Тоже польза. Верно?
- Ты мне голову не крути! - сказал Лапшин. - Я тертый калач.
- Дай бог! - сказал Сашенька. - Таких других поискать…
- И хвостом не виляй! - сказал Лапшин, - Не надо. Будь человеком!
Сашенька покраснел.
- Это верно, - тихо сказал он, - Можно идти?
- Нет, нельзя.
Едва Лапшин отпустил Сашеньку, явился Васька Окошкин, сконфуженный, в мокром плаще, и долго что-то мямлил, настолько путаное и непонятное, что Лапшин рассердился и шлепнул ладонью по столу.
- Что у вас за каша во рту? - крикнул он. - Извольте докладывать толком или идите!
- Тамаркин проворовался, - сказал Васька, - он в артели работал, так украл, собака, мотор и продал другой артели…
- Какой Тамаркин? - спросил Лапшин.
- А который у вас был на дне рождения. Который врал чего-то про самолеты. Помните? Несерьезный такой парень, пижон такой…
- Ну?
- Ну и проворовался.
- Так я-то здесь причем?
- Его сажать надо, - сказал Васька, - а мне как-то неловко. Может, вы кого другого пошлете?
- Нет, тебя, - сказал Лапшин. - Именно тебя.
- Почему же меня?
- А чтобы знал, с кем дружить! - краснея от гнева, сказал Лапшин. - "Некто Тамаркин" и "некто Тамаркин", а Тамаркин - ворюга…
Краснея все больше и больше и шумно дыша, Лапшин смял в руке коробок спичек, встал и отвернулся к окну.