Сразу уточним, к 1 августа 1914 г. в рядах русской армии, насчитывавшей около 1 400 000 солдат, служило 300 000 немцев (часть из них была представлена офицерством)[86], т. е. приблизительно каждый пятый военнослужащий в гарнизонах имел «германские корни». Поэтому вряд ли будет корректно говорить о единодушии множества людей в мундирах по отношению к проблеме шпионажа в немецких колониях или ассоциировать со столь внушительной армейской средой, возможно, частное мнение командиров, позицию отдельных воинских коллективов и даже целых военных округов.
Наконец, немало тех авторов (А.С. Резанов, И. Никитинский, П. Софинов, С. Кудряшов, Н.С. Кирмель[87]), которые утверждают, что российские немцы-колонисты были не столько трудолюбивыми землепашцами, предприимчивыми землевладельцами и промышленниками, сколько иностранными шпионами. Главный тезис, объединяющий их научные изыскания (в контексте предмета нашего интереса), сводится к тому, что немецкий шпионаж в России имел массовый характер.
Возражая против этого вывода, позволим себе выделить четыре недостаточно убедительных аргумента в позиции своих оппонентов[88] и изложить собственный взгляд на проблему военно-политической угрозы, исходившей со стороны немецких колонистов на прилегающих к Германии, Австро-Венгрии и Румынии восточных пространствах.
Во-первых, заселение русских земель происходило не по указаниям германского Генерального штаба, как считают И. Никитинский и П. Софинов[89], а по приглашению российской стороны. Широко известен тот факт, что переезд в Россию немецких помещиков и крестьян проходил по инициативе или с согласия русских императоров. Правительство, особенно во второй половине XVIII начале XIX в., было заинтересованно в укреплении с помощью переселенцев приграничных районов государства (Причерноморья, Новороссии, Бессарабии) и освоении природных богатств. Туда прибывали преимущественно немцы из Пруссии, что объяснялось ее тяжелым экономическим положением: Семилетняя война разорила Германию, по всей стране «бродили нищие солдаты, безработные, ремесленники, безземельные крестьяне»[90].
Во-первых, заселение русских земель происходило не по указаниям германского Генерального штаба, как считают И. Никитинский и П. Софинов[89], а по приглашению российской стороны. Широко известен тот факт, что переезд в Россию немецких помещиков и крестьян проходил по инициативе или с согласия русских императоров. Правительство, особенно во второй половине XVIII начале XIX в., было заинтересованно в укреплении с помощью переселенцев приграничных районов государства (Причерноморья, Новороссии, Бессарабии) и освоении природных богатств. Туда прибывали преимущественно немцы из Пруссии, что объяснялось ее тяжелым экономическим положением: Семилетняя война разорила Германию, по всей стране «бродили нищие солдаты, безработные, ремесленники, безземельные крестьяне»[90].
Русское правительство приветствовало экономическое «окультуривание» русского крестьянства и привнесение на отечественную почву передового европейского сельскохозяйственного опыта.
Следствием многолетней протекционистской миграционной политики российского государства стало появление в его аграрной сфере нового социокультурного и этноконфессионального слоя «колонист». Разделяя мнение П.П. Вибе, под колонистами мы, прежде всего, понимаем немецких крестьян или, как точно заметил английский ученый Теодор Шанин, «мелких сельскохозяйственных производителей, которые, используя простой инвентарь и труд членов своей семьи, работали прямо или косвенно на удовлетворение своих собственных потребительских нужд и выполнение обязательств по отношению к обладателям политической и экономической власти»[91]. Одно из таковых «обязательств» для переселенцев из Германии заключалось в принятии русского подданства. Еще в Манифесте Екатерины II от 22 июля 1763 г. «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых Губерниях они пожелают и о дарованных им правах» было сказано, что желающие создавать колонии на свободных и выгодных землях должны присягнуть на верность новому Отечеству[92].
Во-вторых, И. Никитинский и П. Софинов голословно утверждают, что германская разведка «проверяла лиц, намечавшихся к переселению, с точки зрения их политической благонадежности и преданности идеям германизма»[93].
Напомним, что в структуре III-Б отдела (центральный аппарат военной разведки) Большого Генерального штаба Германии были лишь подразделения, занимавшиеся добыванием разведывательных сведений и их обработкой. Об этом свидетельствуют крупные специалисты по истории германской разведывательной службы[94] и мемуары ее руководителей[95]. Поэтому версия о причастности военной разведки к решению несвойственных ее профилю жандармско-полицейских задач представляется несостоятельной.
Противоречащей суждению о гипертрофированном характере шпионажа, которое послужило поводом для дискуссии, является вторая часть озвученного тезиса И. Никитинского и П. Софинова: «Только после того, как германская разведка убеждалась в том, что "колонист" готов к выполнению ее заданий, ему предоставлялась возможность выехать из Германии»[96].