Всего за 119 руб. Купить полную версию
– Есть не спать! – дружно ответила корма.
Под крылом самолета проплывала бескрайняя, малообжитая местность, то и дело сверкающая отблеском ярких северных звезд в бесчисленных озерах, болотах и реках.
– Командир, до цели пять минут, – буркнул штурман в переговорное устройство…
– Понял, – ответил летчик, приглушив двигатели. Самолет со снижением приближался к вражескому аэродрому. Вот впереди одна за другой вспыхнули в воздухе яркие, светящиеся авиационные бомбы, и туг же земля ожила, ответив многочисленными всполохами зенитных орудий.
– Тимохин, видишь разрывы?
– Вижу, командир. Боевой, двести восемьдесят, – ответил штурман, склоняясь к прицелу.
Близкие разрывы зенитных разрядов швыряли самолет из стороны в сторону, и Белоусов едва успевал штурвалом парировать эти броски, чтобы точнее выдержать боевой курс. На вражеском аэродроме, освещенном молочно-голубым светом САБов, уже видны были выстроенные в линейку фашистские бомбардировщики, рвущиеся на земле бомбы, горящие здания, как вдруг почти одновременно два сильных удара потрясли самолет. Первый из них пришелся в корму, туда, где находились стрелки, второй разворотил и поджег правую плоскость. "Прямое попадание", – мелькнуло в сознании летчика. Поймав вырвавшийся из рук штурвал, он потянул его на себя, пытаясь выровнять машину, но, всегда послушный, самолет был неуправляемый. Еще раз двинув штурвалом и педалями взад-вперед, Белоусов понял, что перебило управление и больше он уже ничего сделать не сможет. С все возрастающей скоростью, оставляя за собой длинный шлейф пламени, подбитий "Ил-4" устремился к земле.
– Всем прыгать! Немедленно! – крикнул летчик по СПУ. – Стрелки! Прыгать!
Но корма молчала…
– Тимохин! Прыгай! – повторил Белоусов свой приказ.
– Сейчас прыгаю! – ответил штурман.
Мельком взглянув вперед, летчик отметил, что штурман, засовывая карту в карман, пытается подняться с сидения.
"Пора", – подумал летчик, и с трудом подняв руку, дернул за рукоятку открытия фонаря кабины. Раз, еще раз… Но какая-то сила удерживала фонарь на месте. "Заклинило? Теперь не выбраться!.. Нет, черт возьми! Он должен открыться". Пригнув голову, Белоусов еще раз с силой рванул за рукоятку, и тут же фонарь откатился назад. Сильный поток воздуха ворвался в кабину и прижал его к сиденью. "Теперь надо встать. Встать!" – приказал он сам себе, с трудом отрываясь от сиденья. И как только он привстал, бешеный поток воздуха вырвал его из кабины и тут же над головой хлопнул купол парашюта. Белоусов посмотрел вниз – до земли оставалось чуть более двух тысяч метров. Парашют опускался на вражеский аэродром.
Вдруг сильные порывы ветра стали раскачивать парашют и быстро сносить его в сторону, туда, где темнел густой лес. Поняв это, Белоусов начал энергично помогать стропами, стараясь скользить за пределы аэродрома.
Земля встретила его колючими ветками и сильным ударом. Не удержавшись на ногах, летчик упал, наткнувшись на что-то острое, ободравшее щеку, и тут же вскочил, держась за стропы. Потянул их на себя, но парашют не поддавался. Как шапка, накрыв пушистую ель, он светлым пятном белел в ночи. Стащить его можно было, только обрезав стропы. "Этого еще мне не хватало!" – подумал летчик, освобождаясь от лямок. Пошарив по карманам, он вытащил маленький перочинный нож.
С трудом перерезав прочные нити строп, Белоусов стащил с ели непокорный парашют, спрятал его в яму и забросал всем, что попало под руку. Возня с парашютом изрядно вымотала его, и он, обливаясь потом, повалился на мох. Стучало в висках, из-под шлемофона струился пот, едко щипля ободранную щеку, ныла подвернутая нога. Раскинув руки и закрыв глаза, он часто дышал, чувствуя, как бешено колотится сердце. Несколько минут спустя он очнулся. Явь напомнила о себе затихающей стрельбой и удаляющимся гулом самолетов.
Все случившееся с ним смутным туманом всплыло в его возбужденном сознании, и тут же, заглушая собой все другие чувства, острая боль защемила сердце. "Что с экипажем? Неужели все погибли? После взрыва стрелки не ответили. А Тимохин? Он же видел, как тот выбирался из кабины. А вот успел ли он выпрыгнуть? Самолет падал почти отвесно, и, может быть, он не сумел покинуть его?"
Еще не успев отдышаться, Белоусов сел поровнее, продолжая вслушиваться. Поблизости было тихо, пахло сыростью, превшими листьями и настоявшейся в тихой ночи хвоей.
Вытащив пистолет, он поднялся и осмотрелся. Затем принял решение уходить на юг от аэродрома. Летая в этот район, он хорошо помнил, что там простираются глухие места, сплошь леса, болота, озера, а на востоке местность была более обжитой. Сориентировавшись по звездам, Белоусов сделал первые шаги в темень. Однако, пройдя несколько метров, остановился, сел и быстро стянул тяжелые меховые унты, оставшись в легких хромовых сапогах. Меховые унты на три размера больше своего он выпросил на складе, немало удивив этим своих товарищей. Первые дни в эскадрилье беззлобно подшучивали над своим товарищем, глядя как тот неуклюже забирается в кабину, но на все шуточки Белоусов коротко отвечал – береженого бог бережет, и товарищи отстали. Идея надевать унты на хромовые сапоги пришла ему в голову после одного случая. Удачно отбомбившись по военному заводу Кенигсберга, он пошел на базу. Его самолет на обратном пути был подбит зенитным снарядом, и он, еле-еле перетянув линию фронта, все же вынужден был вместе с экипажем покинуть машину, выбросившись с парашютом. В воздухе унты сорвало, и он приземлился в снег в одних носках. Спасло его то, что рядом оказалась небольшая деревушка, где ему нашли старенькие валенки, а так как знать, чем бы это все закончилось. С тех пор Белоусов стал летать в сапогах и в унтах.
Поднявшись, летчик еще раз сориентировался по звездам и маленькому компасу, всегда хранившемуся в нагрудном кармане, и двинулся вперед. В лесу стояла непроглядная темень, и чтобы не выколоть себе глаза, он вытянул вперед руку, нагнул голову и побрел в лесной ночи, вслушиваясь в тишину. Кроме пистолета, компаса и маленького перочинного ножика, у него был портсигар, а в нем спички. "Спички! – мелькнуло в голове. – Их надо беречь. Во что же их завернуть, чтобы не отсырели?" Машинально ощупав карман, Белоусов убедился, что портсигар на месте, а рядом с ним зашуршала… фольга. "Шоколад!" – вспомнил он и тут же упрекнул себя за то, что перед вылетом, не удержавшись, съел почти всю плитку.
Он шел уже часа три, продираясь через кусты, спотыкаясь о сучья, камни, то одной, то другой ногой проваливаясь в невидимые темные ямы. В одном месте, зацепившись за корень, Белоусов упал, сильно ударившись локтем. Поднявшись и потирая ушибленное место, летчик прислушался. Ему показалось, что вот уже несколько минут, как в однообразные звуки ночного леса, к которым он начал привыкать, вплелись какие-то новые звуки. Они то возникали, то пропадали. Белоусов весь обратился в слух. Налетевший ветерок донес тихое урчание автомобиля. "Дорога? – пронеслось в сознании. – Откуда она здесь? Неужели сбился с направления?" Он вслушивался в доносившиеся издалека звуки минут пять, пока окончательно не убедился, что где-то впереди действительно проходит дорога. "Что делать? Куда идти?" – раздумывал он, приткнувшись к стволу дерева. Лезть назад в густой лес ему не хотелось, и, немного помедлив, он принял решение – идти к дороге.
Шум автомашин приближался откуда-то сбоку, и вскоре из-за кустов блеснул слабый свет полуприкрытых фар. Одна за другой тупорылые машины медленно ползли по насыпи. Понаблюдав за дорогой минут двадцать, Белоусов понял, что перейти ее здесь не удастся, и пополз назад к лесу.
В полумраке наступающего дня стали различимы кусты, поваленные деревья, кучи сухих веток. Ночное блуждание по лесу вымотало Белоусова, и он, выйдя на край вырубки, остановился, обдумывая, куда же идти дальше. Обходить вырубку, чтобы попасть в другой лес, темнеющий вдали, было далековато, и, немного подумав, он решил спуститься в овраг. В овраге было еще темно и сыро, и идти здесь ничуть не легче, чем по лесу. На каждом шагу он натыкался на камни: острые и круглые, шершавые и гладкие, отполированные водой и покрытые слизью. Намокшие от ночной росы и болотной жижи сапоги скользили, и ему то и дело приходилось, как канатоходцу, балансировать руками или хвататься за крутой берег, осыпая вниз груду мелких камней. Наконец он добрался до большого валуна, перегородившего ручей, и попытался его обойти. Но первая же попытка закончилась неудачей. Оступившись на гладком камне, он свалился в ручей и больно ударился коленом. Идти дальше не было сил, и летчик решил немного отдохнуть. Усталость вмиг навалилась тревожной дремотой, опутавшей невидимыми путами все тело. В утомленном мозгу замелькали какие-то пестрые картинки: тут было и детство, и фронтовые друзья, и еще непонятно что, собранное и перемешанное в воспаленном сознании. Из забытья его вырвал вдруг долетевший откуда-то неясный звук. Вначале ему показалось, что это птица, но, обеспокоенно прислушавшись, он понял, что этот непонятный скрипучий звук не может быть птичьим. Так скрипели ступеньки на веранде старого деревянного дома. Белоусов замер. Обостренное опасностью сознание отметило, что звуки доносятся сзади и сверху, и тут же до его слуха четко донеслось негромкое покашливание промерзшего человека. Инстинктивно поджав ноги, летчик осторожно повернул голову влево…