Всего за 119 руб. Купить полную версию
В такие моменты она преображалась и по-детски радовалась каждой находке. Было ли это дерево, причудливо расщепленное грозой, или могучий пень кедра, вывернутый ураганом, или просто ветвистая коряга, до белизны промытая бурной дальневосточной рекой, – во всем этом Мария находила красоту, созданную нерукотворной силой.
Это сближало их, и Сергей с каждым днем, с каждой их встречей все больше думал о том, что его охватывает какое-то загадочное, неизведанное, не знающее границ и времени чувство.
…А время было неумолимо. Занятия подходили к концу, и, как всегда, пора расставания пришла неожиданно.
…Был чудесный осенний вечер.
Багряное солнце, опаляя пожаром верхушки деревьев, катилось за горизонт. Вот оно скрылось за лесом и стало быстро темнеть. Вначале с низины реки поползли сумерки, охватывая заливные луга и поля с неубранной соей, затем они закрыли покосившийся деревянный мост, полуразрушенную от наводнений и времени насыпную дамбу и начали наступление на сопки и поселок, приютившийся у подножья. Как-то все сразу замерло и затихло. Примолк вечерний гомон птиц, устраивающихся на ночлег, смирился дубняк, весь день шептавший свои напевы, поникла трава.
И даже несколько огоньков, сиротливо замерцавших у подножья сопки, не остановили наступления темноты. Поселок погрузился во мрак.
Докурив папиросу, Сергей неторопливо посмотрел на часы.
– Пора начинать, Мария.
Стоявшая радом Мария ответила не сразу. Как бы отрешаясь от мыслей, охвативших ее, она резко откинула голову назад, затем, медленно подняв руки к лицу, длинными красивыми пальцами потерла виски и тихо ответила:
– Сейчас, Сережа. Подожди немного.
Помолчав минуту, она поднялась и подошла к небольшому, выкрашенному в защитный цвет чемодану. Это была рация.
Центр ждал передачу и сразу же подтвердил, что слышит ее хорошо. Закончив передачу, Мария выключила рацию и медленно сняла наушники.
Оба молчали, понимая, что это последняя их встреча. Присев рядом, Сергей положил свою руку на руку Марии. Девушка вздрогнула и, опережая Сергея, глухо, с трудом произнесла:
– Спасибо тебе, Сережа, за все!
– Ты будешь меня вспоминать, Мария?
Сжав пальцы Сергея, Мария ответила не сразу:
– Я тебя… буду помнить всегда, Сережа. Прошу тебя, ничего больше не говори.
Голос ее дрожал, казалось еще немного и она расплачется…
Держа ее руку, Сергей встал, помогая ей подняться, и оба стали спускаться вниз к дороге, где их ждала машина…
Вернувшись в часть, Сергей все свое свободное время с волнением слушал эфир.
Порой писк "морзянки" прорывался к нему сквозь треск разрядов и грохот ураганов или танцевал вместе с задорной мексиканской румбой. До боли в голове вслушивался он в какофонию звуков, стараясь в этом хаосе найти так знакомый ему почерк. Он верил, что найдет ее, и с этой верой жил все это время. И вот однажды он вновь был вызван в штаб. Дежурный по смене молча вручил позывные и частоту.
Настроившись, Сергей ждал, чувствуя, как стучит его сердце, и стук его отдается в висках. И вдруг в этот стук влились новые звуки… П-240… П-240… спокойно и уверенно вызывал далекий радист.
Сергей замер, весь превратившись в слух.
Нет, ему не послышалось. Это был ее почерк, почерк, которому он ее научил, и он не мог принадлежать никому другому, кроме нее… П-240… П-240 – звучало в эфире. Спохватившись, Сергей нажал на ключ:…К-12-17… К-12-17… Я слышу тебя… Я слышу тебя… Несколько секунд эфир молчал, вздыхая шумом прилива и песней ветра. И вдруг, словно прорвав невидимую преграду, обрушился на Сергея потоком цифр, зовущих, требующих внимания и не оставляющих доли секунды на раздумья.
Сергей чувствовал – она спешит, спешит, быть может, потому, что это важно, это срочно, а может быть, и потому, что повторить все это не удастся.
На бумагу ложились цифры, укладываясь в ряды и строчки… Мария спешила.
И вдруг все оборвалось. Лихорадочно схватившись за настройку, Сергей ждал. Прошло несколько секунд. И снова эфир ожил:…П-240… П-240… 88… 88… 88… – отстучала Мария. Сергей замер, ожидая продолжения. Но ни в этот вечер и ни в следующие дни Мария на связь не вышла. И, видимо, эти две восьмерки, известные всем радистам мира, трижды повторенные в конце, были последним признанием Марии, признанием в любви к Родине, к Сергею, к делу, ради которого она пошла на свой первый и последний подвиг.
…Сергей приоткрыл глаза и взглянул в окно.
В надвигающихся сумерках набегала и таяла в темноте цепь потемневших от дождя телеграфных столбов и провисшими проводами; словно падающие звезды вспыхивали и тут же исчезали вдали искорки, долетевшие с головы поезда.
Эту историю мне довелось услышать однажды в служебной командировке. Она настолько взволновала меня, что, вернувшись домой, я постарался записать ее по памяти. И пусть простит меня читатель, что в связи с некоторыми обстоятельствами я изменил фамилию героя этого рассказа.
Тысячи часов лекций прочитаны им в аудиториях академии. Сотни слушателей, адъюнктов и преподавателей академии знают его как видного ученого, удостоенного высокого звания "профессор". Но свое первое занятие он помнит и сейчас.
…Память человеческая, ты хранишь все, тая в своих неизведанных кладовых, что пережил человек на жизненном пути. И со временем, как лента кино, ты стареешь, теряются кадры и не так остро встают перед глазами отдельные моменты, но они остаются, остаются в памяти навсегда и не всегда умирают с человеком.
Судьба пилота
О судьбе литературного героя Андрея Соколова знает вся страна. Знает весь мир. Художественный фильм "Судьба человека" по одноименной повести Михаила Шолохова был показан в 72-х странах. Фильму присужден Большой Золотой приз 1-го Международного кинофестиваля в Москве (1959 г.). За создание этого фильма Сергей Бондарчук, как режиссер и как актер, сыгравший в нем главную роль, был удостоен Ленинской премии.
Образ простого русского солдата Андрея Соколова, оказавшегося в плену гитлеровцев, его поступки, достоинство, с которым он держался, не смотря на лишения и унижения, показался очень знакомым многим участникам войны и особенно военным летчикам, прославленным ассам, таким, как Александр Покрышкин, братья Дмитрий и Борис Глинки, Иван Бабак и другим, воевавшим в годы войны в 9-й гвардейской Мариупольской-Берлинской авиационной истребительной дивизии. Все они хорошо знали историю, в которую попал их боевой товарищ, двадцатилетний летчик, младший лейтенант, сбитый над Таманью и попавший в руки гитлеровцев. На первом допросе летчик Григорий Дольников назвался… Григорием Соколовым. То, что происходило с ним дальше, в плену, известно не со слов Григория Дольникова. Об этом в годы войны, да и после нее многие не говорили, чаще всего скрывали. Плен никогда не был в почете. Запись о пребывании в плену в личном деле для сотен тысяч солдат и офицеров Красной Армии обернулась личной трагедией, крахом дальнейшей карьеры по службе для них самих и их детей. Случай с Дольниковым – счастливое исключение.
О мужественном поведении своего товарища его боевые друзья узнали от командования и со слов всегда неразговорчивого начальника особого отдела дивизии. По приказу Верховного Главнокомандующего каждого побывавшего в плену, тщательно проверяли.
Дольникова проверяли полгода и только после освобождения тех мест, где он скрывался у подпольщиков и партизан, опроса свидетелей и документального подтверждения поведения летчика в плену, факта его побега с группой товарищей из лагеря для военнопленных, участия в боях в партизанском отряде – дали добро на первый после плена вылет.
Удивительно то, что Андрей Соколов и Григорий Соколов не только похожи внешне (Бондарчук и Дольников), но и по своим поступкам, поведению в плену у фашистов – это два близнеца войны. И хотя в повести Шолохова Андрей Соколов – русский, а Дольников белорус, оба они прославляли единую и неделимую в те годы страну, для которых слово Родина имело только одно понятие. И может быть поэтому, каждый из них, оказавшись перед пьяными гестаповцами, не дрогнул, не согнулся, умоляя о пощаде.
В 60-х годах, когда была опубликована повесть "Судьба человека" и на экраны страны вышел фильм, командира дивизии генерала Дольникова боевые друзья забросали письмами. Вопрос был один: "Гриша, это же ты – Соколов! Когда ты Шолохову рассказал о себе?"
И всем Дольников отвечал, что к большому его сожалению, с Михаилом Александровичем Шолоховым не встречался. Кто является прообразом Андрея Соколова – ему неизвестно. Скорее всего, это образ собирательный. Что касается правдивости некоторых эпизодов нахождения в плену, возможно великий советский писатель узнал либо от друзей, либо из документов. Ведь он был фронтовым журналистом.
После войны, уже, будучи генералом, Григорий Дольников начал писать свои воспоминания. Когда полгода в полку шла проверка его пребывания в плену, времени хватало, чтобы по горячим следам записать свои приключения.
Старая тетрадка военных лет сохранилась и, перелистывая пожелтевшие странички Дольников, вспоминал обо всем, начиная с того боевого вылета 30 сентября 1943 года под Таганрогом. Ему было всего двадцать лет. Младший лейтенант. На счету три сбитых самолета. Не ас, но уже не новичок.