Книгу можно купить на ЛитРес.
Всего за 119 руб. Купить полную версию
Всего за 119 руб. Купить полную версию
Шрифт
Фон
16. Дважды крещенная
Весной на побывку Борис возвратился
Из армии. Настю увидеть хотел.
Матвей отсоветовал – с ним поделился,
Хотя за родных он Бориса жалел.
«Зачем ты семью разбивать ее станешь?» –
«Я только увидеть». – «Аль мало я жил,
Чтоб мог ты солгать мне? Меня не обманешь.
Ты счастье свое, Борис, сам упустил.
Настя замужняя. Я до разводов
Сторонник не шибкий, а ты молодой,
Другую найдешь. Отступить – благородно.
Лезть в ее жизнь – вот поступок дурной.
Адрес не дам тебе. И в память дружбы
С отцом твоим лично тебя попрошу,
Чтоб впредь не искал ее, – Насте не нужно.
Развода я вам никогда не прощу».
Вышел Борис от него со слезами…
Просьбу он выполнил. Настя родить
Никак не могла. Ей детей доверяли
Сестры, но как этим горе избыть?
Нюра и Соня родили по дочке.
Расстроилась старшая было: ведь ей
Сын представлялся в мечтах уже точно,
Судьба ж всегда чаяний женских сильней.
Архипову – Женей назвали. Григорий,
Глядя на крупную дочку свою
(Недаром кормил он усиленно Соню!),
Тотча́с полюбил до беспамятства ту.
Была на Григория очень похожа
И так умилила тем душу его,
Что никого он на свете дороже
Скоро не знал, забавляя ее.
Соня на мужа глядела с улыбкой.
«Всем детям своим имена загадал
В утробе я так, чтобы им без ошибки,
Кто б ни случился, заранее дал.
Родился бы мальчик – Евгений назвали.
Дочка – Евгения. Ведь хорошо?»
Вокруг все смекалку отца признавали.
Детишек загадывал Гриша еще.
Соня молчала. Одно огорченье
Было ей – дочку Григорий крестить
Наотрез запретил: «Для чего той крещенье?
Сказкам поповским не будешь учить!
Сама уж ходи, раз не можешь иначе,
Но дочек не дам! Я давно коммунист,
И дочери будут! О чем, Соня, плачешь?!»
Больно ей было, что муж атеист.
Дочку тайком, без него, окрестила.
Год миновал. Чтоб на внучку взглянуть,
Матрена меньшого сынка навестила.
Понравилась Женя: «От матери – чуть.
Не поздняковская – наша порода,
Архиповых! Можно на лето свезу
Из города пыльного я на природу?» –
Матрена спросила. Мать скрыла слезу.
Свекрови ей вслух поминать не хотелось
О дочери старшей, какой уберечь
В селе их не вышло. Григорий тут смелость
Взял согласиться: «Бери! О чем речь?»
Вздрогнула Соня. Смолчала. «Ох, Гриша,
Зачем ты?» – хотела спросить уж она,
Но поняла, что доставить муж ищет
Матери радость. Ведь мать-то одна!
Втайне Григорий досель тяготился
Случаем давним; и тем, что простить
Смерть Василисы в письме он решился,
И тем, что не мог боль в душе отпустить.
«Мать так страдает! – ему говорила
Груша. – Уж ты с ней поласковей, брат!»
Сама всех родных неизменно любила
И не искала, кто в чем виноват.
Матрена взяла Женю. Ме́ньшему сыну
Слукавила: чаяла внучку крестить.
(О том, крещена ли, у Гриши спросила,
А Соня не смела ему говорить.)
Вздыхала Матрена: «Дитя некрещеным
Великий грех бросить – родимая кровь!
Коли помрет, так не стать и спасенным!»
Не знала, что крестит крещеную вновь.
К батюшке бросилась: «Не погубите
Младенца безвинного! Сын – атеист,
Снохе запрещает крестить. Окрестите!» –
«Рад помочь. Сын у тебя коммунист?» –
«Да». – «От родителей я безымянных
Крестить не могу. Нужно в книгу вписать,
Чье дитя. Есть свидетельство?» – «Я ль не по правде
Ужели могу имена их назвать?
Обидели, батюшка! – сердце Матрены,
Будто с горы крутой, ухнуло вниз. –
Свидетельства нет у меня… Некрещеной
Неужто оставите? Что за каприз?!
Ах, бюрократ! Да я, что ли, чужая?!
Первый раз видите? В храм не хожу?!» –
«Есть указанье. Другого не знаю.
Увижу свидетельство – внучку крещу».
Матрена от брани едва удержалась.
Женю оставив Антона жене,
Она в сельсовет что есть духу помчалась.
Объяснила всё: «Нужно свидетельство мне!»
И тут ей отказ: «В Москве внучка роди́лась.
Бумагу не можем о ней выдавать –
Нет права». Матрена так гневно бранилась,
Что документ не смогли всё ж не дать.
Со слов ее в тот же день всё написали.
Печатью заверили. Не говорить
Об этой уступке в селе умоляли.
Место рожденья пришлось уж сменить.
Матрена с бумагою в церковь: «Крестите!» –
«Подложное? Грех!» – Головой поп качал. –
Внучка ж московская! Впрочем, несите, –
Понял, что сам он к подлогу толкал.
Так Женю крестили второй раз. «Сыночек, –
Матрена в Москве повинилась потом, –
Уж я окрестила, прости, твою дочку,
В той церкви, где сам был младенцем крещён.
Помрет – в раю будет». Всплеснула руками
Соня. Лицом побледнела она:
«Я прежде крестила. Беда!» – «Да что с вами? –
Смеялся Григорий. – Какая беда?
Ну, искупали малышку два раза.
Подумаешь!» – «Ты тут, сынок, виноват, –
Мать рассудила. – По-Божьему сразу
Надо всё делать. Славяне крестя́т
Спокон веков. Соню обидел напрасно:
Тайком ей пришлось дочку в церковь носить.
Пироги печешь, Соня, не спорь уж, ужасно. –
(Та испекла, чтоб свекровь угостить.) –
А что в церковь ходишь – хвалю! Всегда знала:
Пусть лучше живот сын похуже набьет
(Таланта к стряпне у тебя, Соня, мало),
Зато о нем слово до Бога дойдет.
Молись за безбожника!» Соне приятны
Были такие Матрены слова,
Хоть, зная метания сердца, обратно
Их, вероятно б, свекровь забрала.
Соня сама себя грешной считала:
Муж от всего ее сердца любил,
Она ж, покоряясь, любовь принимала,
Да недовольна порой была им.
У Бога просила любви она к мужу
И всяческих благ ему. Знала, никто
Неудовольствия б не обнаружил
На лице добром и кротком ее.
Семью их счастливой и крепкой считали.
Из деревень бежал в город народ –
Колхозы крестьян быстро в бедность вогнали,
Хоть прежде сулили беречь от невзгод.
К Архиповым семьями ехали люди –
Их земляки. Как могли не принять?
Откажешь – беда непременная будет:
Станут твои земляки голодать.
С округи тянулись. Сменяя друг друга,
Быстро в Москве закреплялись они
Или назад возвращались с испуга –
Не все принять жизнь во столице могли.
С начала тридцатых так много бывало
Гостей у Архиповых, что не всегда
Соня число проживающих знала.
Шести человек постоянных семья:
Она, муж, две дочки, два Сониных брата –
Один брат учился, работал другой.
Таяла всякая в доме зарплата.
Да земляки, что валили толпой.
До восемнадцати враз всех садилось
За стол человек. Было, что приезжал
Кто-то внезапно. «Уж сделайте милость…» –
На пороге негаданный голос звучал.
Соня с улыбкой спокойной вставала,
Радушия полная, из-за стола
И гостю тем место свое отдавала,
Всем говоря, что поела она.
«Жалко родных мне», – всегда говорила
Матрене, когда та, бывало, ее
За то, что им «сели на шею», корила:
«Столько людей! Детям-то каково!
Младшая спит на полу, а у старшей
Спина заболела уж от сундука –
На нем спит, сердечная». – «Это пока что.
Кончится темная, верю, пора.
Вот тогда дочкам кровати поставим,
А пока некуда». С мужем они
Матрене свою всякий раз уступали,
Когда приезжала проведать семьи́.
«Шибко родни у тебя, Соня, много.
С какого колена-то числишь родней?» –
«Я не считаю. Все живы от Бога».
Матрене по сердцу ответ был такой.
Соню она и не шибко бранила.
«Дал безотказную душу Господь, –
Вздыхая, о младшей снохе говорила. –
Для чужих ущемляет свою кровь и плоть!
Кто так живет?» – «Вот хоть Петр к примеру, –
С умыслом Соне рассказ завела. –
Ему тоже жаль земляков своих, верно,
Но в дом не пускает приезжих – семья!
Одно исключение сделал для Маши –
Свояченица, а с тех пор никого!
Приедет к нему кто, под дверью и ляжет!
По округе вперед пустил слово про то». –
«Неужто не ездят?» – дивилась лишь Соня. –
«Я не видала. Ты думаешь: злой?
О Петре говорят по округе худое:
“Зазнался!” А зять дорожит мой семьей!» –
«И к Маше не ездят?» – «Не ездят и к Маше.
Ей тяжело ж за гостями ходить –
Сердца порок. Ничего тут не скажешь!
Умеют зятья моих дочек любить.
Горой за них станут!» – «И я ради Гриши…
Да днем не бывает у нас никого:
Кто не работает, те место ищут». –
«Зато у вас ночью народу полно». –
Соня смутилась: – «Пристроим всех скоро». –
«Сама про сестер своих, Соня, скажи –
Нюру да Настю: к ним ездят? Укора,
Захочешь сказать, за вопрос – не держи». –
«Не ездят…» – «Одна всю округу пускаешь!» –
«Я не умею прогнать земляков.
И Гриша не может». – «О Грише я знаю,
Что любит тебя он. Всё кроет любовь.
На всё сын готов ради нежного взгляда…» –
«Братьев женю, отделю». – «У тебя
Хорошие братья – всегда видеть рада». –
Матрена правдива хвалою была.
Сонины братья ей нравились. Ваня
Был доброй души весельчак озорной,
Любил на гармошке играть, на баяне
И всех очаровывал справной игрой.
Девки за ним, стыд не помнивши, ви́лись!
Скольких уж спортил! Совсем как Антон
В пору свою: был горяч, как любились,
Но переменчивый в сердце своем.
К скорым легко остывал он победам.
«Осталась в селе, говорят, у него
Большая любовь; ты не знаешь, кто это?» –
Матрена у Сони пытала давно. –
«Откуда мне знать?» – Тут неправду сказала…
Саша на старшего брата глядел
И подражал ему нравом немало.
Правда, играть хорошо не умел.
Мечта его сердце теснила другая –
Летчиком стать. Ваня шел на завод,
А Саша в училище летное – взяли,
Хоть ростом повыше быть должен пилот.
Долго осматривали, сомневались.
Экзамены сдал, но вот рост… «Отчего,
Летчиком стать ты, – спросили, – мечтаешь?» –
«На небо гляжу и уж знаю: мое.
Я на земле не смогу. Пристрелите,
Если летать мне никак не судьба». –
«Летчиком быть – смерть пытать». – «Не смутите.
Смерть так и так на роду всем одна».
Его рассужденья понравились. Скоро
В училище ставили Сашу в пример.
Бабушкой звать стал в Москве он Матрену,
Доставив тем радость сверх всяческих мер.
«Я дедов-бабок не видел родимых,
Так вы своим внуком зовите меня», –
С доверчивой нежностью ей говорил он.
Помнил, что маму любила она.
Зла ей не помнил. К ее посещенью
На стипендию сладости он покупал,
До слез доводя тем Матрену почтеньем.
Бег времени нрав ее властный смягчал.
Всякой она доброте умилялась –
Теплому слову, улыбке чужой,
Маленьким детям. «Так вот она, старость!» –
Думала. И … не боролась с собой.
Шрифт
Фон