Книгу можно купить на ЛитРес.
Всего за 119 руб. Купить полную версию
Всего за 119 руб. Купить полную версию
Шрифт
Фон
15. Арест Матвея
Матвею печальные вести сказала
Соня, когда тот в Москву приезжал
Вскоре, и, слов ожидая, молчала.
Но и Матвей напряженно молчал.
Терялась уж дочь, что молчание значит,
Когда произнес: «Я ведь знал!» – Отошел
К окну, чтоб не видела, как слезы прячет,
И сил на другие слова не нашел.
«Помнишь еще своего офицера? –
Когда провожала, спросил. – Для тебя
Быть лучшим отцом хотел, жизни примером.
Не удалось? Уж прости ты меня». –
«Папочка! – Слезы у Сони катились.
С отцом, может быть, за всю жизнь в первый раз
Они в общем горе нежданно сроднились,
Хоть горе не первое было сейчас. –
Папа, прости меня… Я ведь любила
Всегда тебя. Пусть не как маму… Порой
Нас сама жизнь, словно рок, разводила,
Но ты мне всегда оставался родной. –
Поцеловала отца в щеку нежно. –
Я счастлива. Не в чем судьбу мне винить». –
«Ох! Не на то были наши надежды,
Чтобы людей неповинных губить!
О справедливости, Соня, мечтали.
О новом порядке, где всем по труду.
Был и достаток бы… Мы проиграли,
Хоть вроде и выиграли эту войну.
Когда это вышло? На что я старался?..
Меня братья-сестры тревожат твои,
Да говорить я о том не решался…
Со Степанидой не ладят они.
Она виновата. Тут надо признаться:
Большую ошибку вдовцом совершил,
Послушал тоску когда, с нею связаться.
Но и прогнать ее нет моих сил.
Стеша не злая. Несчастная просто.
Выкидыш был… Я не больно дитя
Хотел – живем бедно, а ей горе. Больше
Не будет детей – врач сказал, не шутя.
Стеша, как только про это узнала
(Ты мать – пойми), втрое больше бранить
Братьев-сестер твоих, Сонечка, стала.
К тебе все просились, но где же им жить?» –
«Устроятся, папа! Я ждать их всех буду», –
Соня ответила. – «Грише скажи,
Что доброты его я не забуду,
Коль не обидит. Таких поищи!
Свезло тебе, Сонечка. Нюра за мужа
Скоро пойдет; вот вернется Степан
Из армии – он второй год уже служит,
Поженятся. С Настей сложнее: изъян.
Да и сама на парней не глядела». –
«Легче отдам в Москве. Рада принять.
Пусть все приезжают. И верно – не дело
Зря молодым на селе пропадать!»
Так и решили. И Ваня и Саша
С радостным чувством собрались к сестре.
Уехали быстро. Их сестры – не сразу:
Нюра решила ждать свадьбы в селе.
Совсем уж недолго осталось дождаться.
А Настя и рада бы ехать была,
Но стала в решении вдруг сомневаться,
Поскольку… с лет детских была влюблена.
Какой же он был, никому не известный
Герой ее грез? Ту загадку решить
Можно легко было: втайне невестой
Брата Степанова чаяла быть.
Борис был похож с виду очень на брата –
Летами погодки и крови одной.
(В округе их путали даже когда-то,
Как близнецов.) Но разни́лись душой.
Степан был смелее. Он Нюру открыто
С детства невестой своей называл.
Борис, меньший брат, любил Настеньку скрытно,
Ее тайным чувствам в душе отвечал,
Но ей не признался. Тут, может, и в Насте
Самой было дело: как Нюра была
Раскованной, шедшей осознанно к счастью,
Так Настя закрытой и гордой слыла.
Борис робел. Настя ни словом, ни взглядом
Не намекнула ни разу ему
(Как он ей) о чувствах. Хотя жили рядом,
Оба свою упустили судьбу.
Оба не знали, что́ в сердце другого.
Не торопилась в столицу: ждала
Настя. А вдруг? Вдруг он скажет ей слово:
«Останься!». Но дома напрасно жила.
Борис ушел в армию. С Настей простился
С трудом, запинаясь: в душе понимал,
Что зря о своем с нею чувстве таился.
Втайне красавицей Настю считал.
Наружно пускай грубовата собою
И неуклюжей походки не скрыть,
Она с гордо по́днятой головою
По жизни себя научилась носить.
Настя уехала. Быстро сыскала
Соня ей мужа: партийный, москвич,
Цеха начальник, не беден был – знала,
По имени-отчеству Нестор Ильич.
«Быть холостым в тридцать лет несолидно, –
Он рассуждал, – да и должность моя,
Требует, чтобы жил честно, не стыдно.
А на свиданья ходить… так когда?
Времени нет!» Приглянулася Настя
То́тчас – столь скорого чувства не ждал.
Сам подивившись, нешуточной страстью
С первой же встречи он к ней воспылал.
Сердца смятенью ту понял повинной.
Настеньку Нестор Ильич находил
Очаровательной: скромной, невинной.
А ноги? Ее на руках бы носил!
Сразу посватался. «Если откажет,
Софья Матвеевна, вы никому
Больше не сватайте. После “да” скажет.
Я ее с первого взгляда люблю». –
«Нестор Ильич, да что вы?!» – Но ответа
Зря опасался – согласье дала.
«Если Борис равнодушен, что ж, нету
Мне права на счастье?» – судила она.
Да и жених недурён показался:
Надежный. С характером, правда, ее,
Ставши ей мужем, не очень справлялся.
Уж очень прямой, резкий нрав у нее.
Настя что думала, то говорила.
Сразу. В отца уродилась она
(Как уже молвилось); красноречива.
Женою не слишком уютной была.
Зато чиста сердцем. Супруг, понимая,
Что от правдивости лишней ее
И ссоры выходят порою, прощая
Резкость, влюблялся всё пуще в нее.
Настенька очень хотела ребенка,
Но не случалось. Супруг обожал
Настю. Той не было замужем горько:
Ничего не жалел для нее, наряжал.
Ценила глубокое явное чувство
(Муж ревновал не на шутку жену).
Нельзя сказать, что в душе ее пусто
Было: весьма привязалась к нему.
Со службы вернулся Степан. Вмиг женился
На Нюре. Уехал в Москву с ней. Борис
Из армии к той поре не воротился,
Оттого оба брата ареста спаслись.
В ту пору по селам катились аресты
Пуще, чем в городе, даже. Матвей
Идею колхозов воспринял, по чести,
Лучшей из многих советских идей.
Оно-то, конечно, имущества жалко,
Особенно лошадь, но всех убеждал
Шедших в колхоз тяжело, из-под палки,
Что Сталин к их благу колхозы создал.
Землю делить – всё равно тяжко будет
Соблюсти равенство: в селах живут
С разными судьбами разные люди;
Силушка есть, есть семья – наживут.
Коли ж вдова аль кто силой слабее,
Аль дети хворают, аль мало детей,
Аль вовсе бездетные, – те всех скорее
Скатятся в бедность. Колхозы верней!
Все будут работать, и все будут сыты.
Имущество общее. Люди в селе
Любили Матвея, не то быть бы битым.
Открытый и честный, тянул он к себе.
К нему из округи крестьяне ходили,
Чтоб их рассудил; с душой споры решал.
Всегда помирясь от него уходили.
Матвея недаром народ уважал.
А сам он темнел лицом: слышалось часто
Один арестован, другой… Для купца,
Хоть бывшего, ждал он такого несчастья,
Но для крестьян не предвидел конца.
Крестьяне ж! И крепких их брали, и нищих,
А то средников: ну, корову у них,
Лошадь да птицу какую отыщут,
Утварь – и всё. В кулаки сразу их.
Сколько таких по округе уж взяли!
Достатком известен один Журавлев
Да брат у Матрены – в колхоз всё отдали,
А им всё одно пал ярлык кулаков.
Брата Матрены пустили: с позором,
Страх не тая, воротился в село.
Как уж вернулся? Тут умер он скоро:
Не били, но сердце его подвело.
А Журавлева совсем, видно, взяли.
Его ненавидели. Вместе с детьми,
Каких на селе в эту пору сыскали
(Кроме дочки – Тамары), в тюрьму увезли.
Донос был. Его стало жалко Матвею
Пуще других. Не что сват. Вспоминал,
Как ночью на двор он пришел к Алексею,
Как тот говорил с ним и как не преда́л.
Хороший ведь был человек! Деловитый!
Недаром дружили их семьи потом.
В селе удивлялись тому неприкрыто,
Хотя рассказал всё Матвей о былом.
«Дружить с Журавлевым? Последнее дело!» –
Считала молва. Об аресте узнав,
Село, словно улей пчелиный, гудело,
Радостью злобной страх первый поправ.
«Ну, наконец-то! Теперь коммунисты
Уж не ошиблись! Они кулаки!» –
Слышал Матвей. Раз вступился речисто:
«Они работяги. А вы – дураки!» –
«Родня твоя! Только за то защищаешь!
От вражьего отпрыска внука небось
(Дочь с месяц как отда́л) уже ожидаешь?» –
Звучала в словах говорившего злость.
«Когда внуков дать, жизнь сама разберется.
Никто не указ тут, – Матвей отвечал. –
А говорю что на сердце придется:
Я на достаток чужой не серчал.
И не завидовал. И о доносы
Не замарал рук». Стекался народ
Послушать его на базарную площадь.
При всех говорил Матвей. Важно ль, что́ ждет?
Какой-то азарт охватил его даже –
Сказать всё. Успеть. Ощущал он себя
Вновь агитатором: «Это не важно,
Слыла ли богатой в округе семья.
Все мы крестьяне, все мы трудились.
И Журавлевы не меньше иных!
Крестьяне друг с другом напрасно схватились.
Один только враг у людей трудовых –
Капиталисты заморские. Это
Они коммунизм уничтожат легко,
Они подлецами ославят по свету,
Коли в доносы уйдем глубоко.
Мало ль уже мы людей потеряли
В гражданскую? Может быть, помните вы,
За лучшую жизнь люди кровь проливали,
За то, чтоб все стали правами равны?!
А нынче? Позор!..» – Даже плюнуть хотелось
Матвею в запале. Себя удержал.
Скоро в ответ на подобную смелость
Арест бела дня средь его ожидал.
Кто-то донес. Ну, ему не впервые
Быть арестованным. О́бнял Матвей
Стешу – и в путь. Чем аресты иные,
Этот всех больше был сердцу страшней.
С первой минуты серьезней казался
Былых злоключений, спокойно хотя,
Страх утаив свой, он с виду держался.
Камера тесной и душной была.
Много народу. Прилег где-то с краю.
Быстро стемнело. Холодная ночь,
Теменью долгой пугающе злая,
Едва ль от боязни способна помочь.
Проснулся с рассветом. Здесь люди иные,
Чем в прошлой тюрьме (он невольно сравнил).
Там были идейные и волевые –
Случайных людей, понял, царь не садил.
Они на что шли и за что понимали.
А тут разношерстный собрался народ,
Но в основном молодые крестьяне.
Причину ареста редчайший поймет.
Между собой разговор вели мало.
Всем было страшно. Тюремщики злы
Пуще, чем царские, – как создавала
Природа нарочно всех их для тюрьмы.
Лица жестокие, бранные речи –
Вот чего с роду Матвей не терпел.
В войну относились по-человечьи.
Жалеть политических всякий умел.
Их при царе и отдельно сажали
От уголовных, а нынче не так –
С ворами, с убийцами вдруг уравняли.
Почти не кормили, но это пустяк.
Лишь к ночи допрос. Показалось Матвею,
Когда в кабинет коридором вели,
Что Журавлева признал Алексея.
Потом догадался: нарочно свели.
Кивнули друг другу. Избит тот был страшно…
Вел дело их следователь молодой.
В пользу работы своей верил страстно.
Себя большевик в нем узнал пожилой.
И он был таким – безоглядным, идейным…
Начали с общих вопросов. Матвей,
В свое красноречье отчаянно веря,
Решил разговор вести с мысли своей.
«Сынок, – перебил он допрос протокольный, –
Ведь я не впервые в тюрьме-то сижу.
Еще при царе был. За то мне и больно.
Не думал я, что при своих угожу». –
«Ты большевик?» – «Большевик и колхозник.
И агитатор был». – «Что ж ты сейчас
Смущаешь сельчан своих даром, негодник?
За кулаков заступался не раз». –
«Лишь раз говорил… В кулаки зачисляю
Крестьян, кто всегда жил наемным трудом,
А сам не работал. Таких презираю,
Но нет их в окру́ге». – «А что Журавлев?» –
«Всегда он трудился. Работники были
В помощь, но как подросли сыновья
Меньши́е, так разу тех всех отпустили». –
«Глава семьи – сват твой?» – «Да. Спас он меня…
Я вам расскажу свою жизнь, обождите,
Покуда закончу, а после со мной
Всё, что вам совесть позволит, творите.
Мне слушатель нужен в час этот ночной». –
«Ну, говори что ли». – Начал на совесть
Рассказывать громко Матвей. Записать
Слушавший думал для дела, как повесть,
Позволив Матвею судьбу рассказать.
Да мало нашел в той, за что зацепиться:
Перед глазами его большевик,
Чистый, идейный (иным лишь стремиться!),
Со слов доверительных быстро возник. –
«Не лжешь?» – «Для чего? У любого спросите
В окру́ге – всё правда. Все знают меня.
Трудов своих жаль мне. Прошу вас, поймите:
Лишняя кровь никому не нужна.
На нас она ляжет – на партию. Надо
Царя было лишь, объективно, убить
И самую власти верхушку. Отрада ль
Ненужное зло без разбору творить?
Многие партии не угрожали,
Кого для острастки прибили. Народ
Партию любит – не зря воевали!
Но долго ли муку такую снесет?» –
«А духовенство? Дворяне? Что с ними…
По-вашему? Надо ли их… убирать?» –
«Я атеист. Рад, что церкви закрыли.
Не вижу нужды никого убивать.
Выслать». – «Ведь многих уже высылали!» –
«Выслать их всех». – «А иных богачей?
Купцов?» – «Пусть живут, коль свое уж отдали». –
«Не превратятся ль они в палачей?» –
«Без денег, без власти? Едва ли сумеют!
Да и не все нашей крови хотят». –
«А те, кто хотели б?» – «Уже не посмеют!» –
«Вы сами служили купцу, говорят.
Верно ли? Может быть, вас оболгали?» –
«Служил, было дело, – стал голод в селе.
Я и пошел». – «Отчего не сказали?» –
«Зря бы в вину вы поставили мне.
Я большевик, где бы ни был. Но, коли
Вы уж затронули… Если купец
Стал служащим, правильно трогать его ли?
Богач иль бедняк принимает конец?» –
«Жаль?» – «Жаль… людей настоящих советских,
Которые верят, что правду творят,
А на себя берут лишние зверства
И партию ими напрасно срамят.
Это, сынок, войне только в угоду,
Прошедшей гражданской». – «Причем здесь война?!» –
«Много на ней побывало народу.
Вот и живут будто длится она.
Я мира хочу. Нужен мир». – «Воевали?» –
«Нет. Не по возрасту. И не умел.
Я агитатор». – «Жаль». – «Мне жаль едва ли!» –
«И я воевать по годам не успел…» –
«Вам лет двадцать пять есть?» – «Мне двадцать три года…» –
«Семья?» – «Никого». – «Сирота?» – «Сирота.
С голоду все…» – уточнил вдруг нетвердо. –
Ступайте… Не то просидим до утра».
Матвей пожалел его: парень хороший.
Запутался. Сколько таких по стране?
Еще страшней стало. «Кому из нас горше, –
Подумал той ночью. – Ему или мне?»
А утром родня была; в путь снарядили
Телеги – и в город. «Вы знали, кого
В контрреволюционных речах обвинили?
Матвей же всю жизнь и радел за нее!» –
«Радел, говорите?» – Матвея позвали
Опять на допрос. – «Я тебя отпущу, –
Сказал тому следователь. – Едва ли
Ты враг, но в другой раз уже не прощу.
Молчи – доживешь век… Арест сей не бывшим
Можешь считать: все бумаги я сжег
На тебя». Милосердие в том проявивший
Партийцам считал себя помнящим долг
Старым – за мир новый. Сердцу Матвея
О молчании были обидны слова.
Но быстро кивнул, показать нрав робея.
Простился. Без сна Степанида ждала.
Вот и сбылись ее худшие страхи:
Видела мужа арест своего.
(Мужем считала.) Вошел в дом, к рубахе
Припала, слезами смочила ее.
«Ужели тебя насовсем отпустили?» –
«А как же? Конечно! Вступились свои». –
«Бьют там, слыхала». – «Меня-то не били!
Всё обошлось, обошлось. Не реви».
В голос завыла. «Люблю тебя, Стеша», –
Вдруг проронил. Жалко, что ли, сказать?
Пусть и неправда, а бабу утешил.
Чаял какую-то радость ей дать.
Шрифт
Фон