Интермеццо его ареста. Без злорадства об этом рассказывать трудно. Через несколько столиков от убитого сидел за трапезой начальник кантональной полиции вместе со своим старым другом, скульптором по имени Мокк. Погруженный в себя, да вдобавок глухой, Мокк вообще не воспринял ничего из происходящего ни раньше, ни потом. Оба ели potaufeu - отварное мясо с приправами и к нему бульон с овощами. Мокк - не без удовольствия: начальник, отнюдь не поклонник "Театрального", лишь изредка здесь бывавший, - не без отвращения. В этом блюде решительно все было ему не по вкусу: бульон слишком холодный, мясо слишком волокнистое, брусника слишком сладкая. Когда раздался выстрел, начальник не поднял глаз, что вполне возможно, во всяком случае так рассказывают, поскольку он как раз в эту минуту по всем правилам работал над мозговой косточкой, потом, наконец, встал, даже опрокинув при этом стул, как человек порядка, снова его поднял и подошел к Винтеру, но тот уже лежал на своей вырезке а-ля Россини, все еще сжимая рукой бокал с шамбертеном.
- Это был Колер? - справился начальник у по-прежнему невменяемого, бледного метрдотеля, который в ужасе на него воззрился.
- Так точно. Совершенно верно, - пробормотал метрдотель.
Начальник задумчиво разглядывал убитого германиста, затем перевел мрачный взгляд на тарелку с жареным картофелем и бобами, скользнул по миске с нежной зеленью салата, помидорами и редиской.
- Тут больше ничего не поделаешь, - изрек он.
- Так точно. Совершенно верно.
Гости, поначалу окаменевшие, вскочили со своих мест. Из-за стойки глазел повар и прочий кухонный персонал. Только Мокк невозмутимо продолжал есть. Вперед протиснулся худой человек.
- Я врач.
- Ничего не трогайте, - спокойно распорядился начальник. - Нам его сперва надо сфотографировать.
Врач наклонился к профессору, но приказа не нарушил.
- Действительно, - констатировал он. - Убит.
- То-то и оно, - спокойно ответил начальник. - Вернитесь на свое место.
Затем он взял со стола бутылку шамбертена.
- А это мы конфискуем, - сказал он и протянул бутылку метрдотелю.
- Так точно. Совершенно верно, - пробормотал тот.
Затем начальник отправился звонить.
Вернувшись, он застал над трупом прокурора Йеммерлина. Прокурор был одет в парадный темный костюм. Он собирался на симфонический концерт и, когда раздался выстрел, доедал на втором этаже французского ресторана омлет "Сюрприз" на сладкое. Йеммерлина в городе не любили, и о том времени, когда он уйдет на покой, мечтали все - шлюхи и конкуренты из другого лагеря, воры и взломщики, ненадежные прокуристы, деловые люди, оказавшиеся в затруднении, но также и юридический аппарат - от полиции до адвоката, мало того, собственные коллеги, и те его не жаловали. Все изощрялись в шутках по адресу Йеммерлина: мол, не диво, если дела в городе идут так уныло с тех пор, как Йеммерлин занял свой пост, или: в правосудии царит такое уныние, что дальше некуда, ну и тому подобное. Прокурор занимал безнадежную позицию, авторитет его был давным-давно подорван, присяжные все чаще открыто ему перечили, а с ними заодно и судьи, но больше всего страданий причинял ему начальник: молва утверждала, будто начальник считает так называемую уголовную часть нашего населения его лучшей частью. Впрочем, Йеммерлин был юрист высокой пробы, он отнюдь не всегда терпел поражение, его запросов и реплик боялись, его бескомпромиссность внушала уважение в такой же мере, в какой возбуждала ненависть. Он являл собой образец прокурора старой закваски, для которого каждый оправдательный приговор есть личное оскорбление, который одинаково несправедлив и по отношению к бедным, и по отношению к богатым. Йеммерлин был холост, недоступен искушениям, никогда в жизни не прикоснулся ни к одной женщине. Что и составляло его профессиональные недостатки. Преступники были для него чем-то непонятным, почти демоническим, они повергали его в ярость, которая подобала героям Ветхого завета, он был пережитком несгибаемой, но зато и неподкупной морали, доледниковый валун в "болоте юстиции, которая готова все оправдать", говорил он столь же пламенно, сколь и желчно. Вот и теперь он был чрезвычайно возбужден, тем более что лично знал и убитого и убийцу.
- Начальник, - негодующе вскричал он, все еще держа салфетку в руке, - говорят, будто убийство совершил доктор Исаак Колер!
- Правильно говорят, - буркнул начальник.
- Но это же просто невозможно.
- Колер, верно, спятил, - ответил начальник, сел на стул возле покойника и раскурил одну из своих неизменных "Бахианос". Йеммерлин промакнул салфеткой пот на лбу, подтащил стул от соседнего стола и тоже сел, так что грузный мертвец лежал головой в тарелке как раз между обоими крупными и массивными представителями закона. Они сидели и ждали. В ресторане стояла мертвая тишина. Никто больше не ел. Все смотрели на зловещую троицу. Лишь когда в зал ворвалась ватага студентов, возникло некоторое замешательство. Студенты начали с пением разбредаться по залу, не сразу сообразили, что к чему, продолжали драть глотку и лишь потом замолкли смущенно. Наконец заявился лейтенант Хэррен с другими членами комиссии по расследованию убийств. Полицейский фотографировал, судебный медик стоял без всякого дела рядом, а пришедший с комиссией окружной прокурор извинился перед Йеммерлином за свой приход. Тихие приказы, распоряжения. Потом мертвеца подняли, на лице - подливка, борода в гусиной печенке и зеленых бобах, уложили на носилки и перенесли в санитарную машину. А золотые очки Элла обнаружила, только когда ей позволили убрать со стола, в жареной картошке. После чего окружной прокурор приступил к допросу первых свидетелей.
Возможный вариант первого разговора. Когда официантки вышли из оцепенения, когда гости медленно и нерешительно заняли прежние места, а некоторые снова начали есть, когда прибыли первые журналисты, прокурор вместе с начальником удалились для обсуждения в кладовую возле кухни, куда их проводили. Прокурор хотел какое-то время побыть наедине с начальником, без свидетелей. Предстояло организовать и провести открытый процесс. Краткое обсуждение среди полок с хлебом, консервами, мешками муки, бутылками масла прошло неудачно. Согласно докладу, с которым начальник впоследствии выступил перед парламентом, прокурор потребовал широко задействовать силы полиции.
- Это еще зачем? - спросил начальник. - Кто ведет себя как Колер, тот бежать не собирается. Мы спокойно можем арестовать его дома.
Йеммерлин разгорячился:
- Надеюсь, я могу рассчитывать, что вы будете обращаться с Колером как с любым другим преступником?
Начальник промолчал.
- Этот человек - один из самых богатых и самых известных жителей нашего города, - продолжал Йеммерлин. - Наш священный долг (одно из его любимых выражений) - действовать с сугубой строгостью. Мы должны избегнуть даже тени подозрения, что мы ему попустительствуем.
- Наш священный долг, - спокойно возражал начальник, - обойтись без ненужных расходов.
- Значит, тревогу номер один объявлять не будете?
- И не подумаю.
Федеральный прокурор воззрился на хлеборезную машину, возле которой стоял.
- Вы дружны с Колером, - наконец изрек он, даже и не сердито, а холодно, как бы по долгу службы. - Вам не кажется, что это обстоятельство может повлиять на вашу объективность?
Молчание.
- Дело Колера будет вести лейтенант Хэррен, - невозмутимо отвечал начальник.
Так начался скандал.