Да ей плевать сытый я или голодный, ответил я. Опять пади горячей самогонки напилась и спит, как хорек, без памяти. Ненавижу ее. Не-на-ви-жу! Хорошо хоть отец сидит и ближайшие четыре года не будет над нами издеваться.
Он потрепал мои волосы, и я вприпрыжку побежал в свой двор, оставляя за спиной наше убежище, находившееся на территории заброшенной военной части.
Вечерело. Июль выдался теплым. Из динамика «колокольчика» висевшего на столбе звучал хит того года:
Колёса диктуют вагонные,
Где срочно увидеться нам.
Мои номера телефонные
Разбросаны по городам.
Я понял, что забыл свой нож в убежище, но возвращаться, не стал. Подумал, что заберу на следующий день, когда дядя Петя преподаст мне новые уроки выживания. Но я его больше не увидел. Это был последний день нашей дружбы.
На дворе стоял 1973 год. Никакого конца света естественно не было и в помине, он даже и не собирался наступать. Он являлся лишь частью воображения дяди Пети, старого беззубого добряка с большим секретом.
Из «колокольчика» продолжал звучать хит того лета:
Заботится сердце, сердце волнуется,
Почтовый пакуется груз.
Мой адрес Не дом и не улица,
Мой адрес Советский Союз.
На следующий день наш городок сотрясла новость о том, что милиция задержала Петра Стародуба, пожилого учителя трудов, известного мне как дядя Петя. Лучшие следователи сбились с ног в поисках психа похищающего людей, но то, что он был еще и каннибалом, стало для них, как и для всех жителей нашего маленького провинциального городка, настоящим шоком. Не мудрено, что я очень испугался того, что мой «учитель выживания» меня сдаст. Я не мог ни есть, ни спать, все думал о том, как все узнают, о моих гастрономических предпочтениях. Я не выходил из дома, у меня поднялась температура, и я очень плохо себя чувствовал. Мне казалось, что вот-вот в нашу комнату в общежитии ворвутся милиционеры с собаками и, выкрикивая мое имя вперемешку с бранью, схватят меня. В газетах напишут о маленьком людоеде, меня отправят в тюрьму, а мои родители до конца жизни будут переезжать из города в город, что бы скрыться от нападок людей. Я не могу передать словами, как же мне было страшно Напрасно. Дядя Петя меня не сдал. За мной никто не пришел.
Шли годы, я взрослел и, не было такого дня, что бы я не вспоминал убежище и людей которых мы ели. А последние часы проведенный с дядей Петей я при всем желании не мог стереть из своей памяти. Я надеялся, что когда-нибудь это все-таки произойдет.
Спустя семь лет после поимки моего друга, меня ждала советская армия. Я должен был уйти с весенним призывом, но из-за недобора веса меня оставили на полгода и призвали только осенью.
За годы прошедшие после изучения уроков выживания дяди Пети, я порядком исхудал и ссутулился. От того цветущего, одиннадцатилетнего мальчишки не осталось и следа. Прежними были только торчащие уши. А из-за армейской стрижки «под ноль» они стали зрительно больше.
Я винил себя за всех тех людей, что лежали на столе в «столовой», за все эти загубленные жизни, за все это съеденное мясо. В моей голове появилось, как мне казалось единственное на тот момент верное решение. Я должен был заплатить болью за боль, страданием за страдание. В нашей части буйствовала офицерская дедовщина и я решил задирать «шакалов». Естественно офицерам это не нравилось и меня били по два три раза за неделю. То, что нужно. Из меня выбили все дерьмо. Через пол года я решил что достаточно. Цена уплачена, если продолжать, то я могу и погибнуть. А этого мне совсем не хотелось.
Сентябрьское солнце светило по-летнему, наступила осень 1982 года. Я демобилизовался и вернулся домой. Мой провинциальный городок, который не когда не славился вливанием капиталов, превратился в грязное, убогое место полное безработицы, отчаянья и разгула преступности. Убийства Петра Стародуба уже не казались такими уж страшными, в нашем городе и районе маньяков развелось как грибов после теплого дождя. Преступления подобного рода стало обыденным.
Долго дома сидеть я не мог, мать пила безбожно, отца снова посадили, и денег совсем не было. Я пошел работать мясником на местный рынок к моему дальнему родственнику дяде Сереже. Он закупал мясо в деревне и продавал с хорошей накруткой. Я рубил туши на небольшие куски, некоторые из них, с приличным товарным видом выставлял на прилавок, а некрасивые и испорченные прокручивал большой мясорубкой приделанной к бетонному полу в гараже дяди Сережи и продавал в виде фарша. Дела шли хорошо целых семь лет, пока в 1989 не начался передел города серьезно взявшимися за дело бандитскими группировками.
Витюня, дела дерьмо! сказал мне дядя Сережа с досадой, одним вечером в гараже, пока мы прокручивали фарш. Бабковские братки всех трясут по жесткому, он затянулся импортной сигаретой и продолжил: Увеличили плату за крышу. Отбили поставщиков. Где брать мяса ни хрена не знаю.
Все настолько плохо? обеспокоено спросил я.
Все намного хуже, ответил он. Нужно выживать, а как ума не приложу.
В гараже воцарилась тишина. Дядя Сережа смотрел в пол, а я на него и думал. Мне пришла в голову дурацкая идея, было страшно предлагать ее, во мне затаилась нерешительность. А что если мой родственник посчитает меня сумасшедшим, но я все-таки ее озвучил: