Но серебряная зыбь мерцала совсем близко от него.
Еще недавно в доме стихли все звуки, но вот теперь они возвращались. Смех перерос в какую-то безумную какофонию, все это напоминало школьный двор с его песнями, смехом, криками. И запахи, это буйство запахов… попкорн и корица, свежеиспеченный пирог, розмарин и зажаренная индейка, весенний дождь и цветы, дымок от горящих в печке дров. Откуда-то в доме послышались скрежещущие звуки каллиопы [1] . Может, они шли от каруселей: ему показалось, он узнал этот резкий металлический звук. Это ведь мороженщик. Тот, с его улицы. Фургон принадлежал учителю из их школы, мистеру Мэрфи, который разъезжал на нем по городку все лето. На борту фургона было намалевано карикатурное изображение клоуна с волосами тех же ярких оттенков радуги, что и любимое мороженое Майкла. Он тогда боялся клоуна, несмотря на то, что краска потускнела и облупилась, словно время поработало над этим рисунком стальной мочалкой.
Вот оно что. Скрипучая мелодия фургона мороженщика, мистера Мэрфи. Он почти ощутил вкус того вафельного рожка, почти увидел того клоуна с его приземистой безобразной фигурой, носом картошкой, сияющей ухмылкой, словно говорившей: «Не проходите мимо, детишки! Я ваш друг. Только поберегите зубки, и все будет в порядке…»
Он выпрямился, оторвавшись наконец от пола. Не чуя под собой ног и спотыкаясь, вошел в дверь, сильно ударившись о косяк плечом, отчего его пронизала ощутимая боль. Комната была пуста. По крайней мере, какое-то мгновение. Потом опять он заметил боковым зрением какие-то движущиеся фигуры. Но не серебристые полосы… То были призраки детей.
Клавишный музыкальный инструмент со свистками.
Белокожие девочки прыгали через скакалку. В углу сидела угрюмая маленькая мулатка. Другие две играли в «камни-ножницы-бумага».
Он никогда отсюда не выберется.
Бросив последний взгляд в сторону коридора, он увидел там целое море серебра.
Майкл вскарабкался на стол и с размаху бросился на оконное стекло, весь сжавшись, в надежде, что это поможет ему уберечься от осколков. В следующий момент он уже падал, нелепо молотя по воздуху руками и ногами. Вокруг него, поблескивая в лунном свете, каскадом разлетались стеклянные брызги.
Навстречу неслись пучки разросшейся травы.
Удар о землю едва не вышиб из Майкла дух.
Потом над ним сомкнулась темнота, тени поглотили лунный свет.
Во рту по-прежнему сохранялся густой грубоватый вкус крепкого портера.
Глава 4
Первым ощущением Джиллиан Дански в то воскресное утро были бегущие по рукам мурашки. Она поежилась и подтянула колени к животу, приняв позу эмбриона, но теплее от этого не стало. Ее соски болезненно напряглись от холода. В машине не было ни одеяла, ни пледа, чтобы укрыться.
Тук, тук, тук!
Медленно пробуждаясь, она почувствовала, что в глаза ей бьет свет. И в тот же момент пришло следующее ощущение — ломота во всем теле. У нее затекла шея; тупая боль, начавшись в затылке, дошла до макушки, захватив также лоб и виски. Урчание в животе почти наверняка предвещало тошноту, предупреждая о том, что, попробуй она совершить что-нибудь более смелое, чем просто открыть глаза, ее вывернет наизнанку.
Джиллиан снова поежилась и тоненько застонала. Эти звуки были порождены не болью, а раскаянием. Все, чего хотели ее тело и душа, — это остаться на том же месте, где она была. Но она понимала, что не справится с холодом, если не будет двигаться.
Тук, тук, тук!
Не открывая глаз, она нахмурилась. Что это за шум? Она слышала его раньше, не отдавая себе отчета в том, что это такое. Похоже на стекло, что-то стучит по…
— Вставай! — звал нетерпеливый голос Мужской голос. Но не Майкла.