— Потому что он игрок мирового класса.
— Во-о-о-т! То есть я иронично отношусь к своей режиссуре: у меня нет такого блистательного метафорического мышления, такого таланта, какой был, скажем, у Юрия Петровича Любимова…
— Вы рискнули сказать «был»…
— Потому что это правда, все имеет свой срок бытия. Так вот. Зато я умею заставить актеров хорошо играть, умею влюблять их в то, во что сам влюблен. И до тех пор, пока это умение и мои возможности как театрального педагога будут востребованы — и дома, и за рубежом, — это останется причиной моей относительной гармонии.
— Как вам кажется, сегодня может зародиться новая театральная легенда, подобная легенде «Современника» или «Таганки»?
— Конечно. Курс Фоменко — уже почти легенда.
— Боюсь, что-то изменилось в ноосфере, сегодня можно создать заметный спектакль, о котором пошумит пресса, но в следующем сезоне его уже не вспомнят, о нем не будут рассказывать через десять лет.
— Почему? Я и через десять лет буду рассказывать о спектакле Женовача «Владимир III степени», спектакли Льва Додина, наверное, буду помнить до смертного часа, так же, как помню спектакль Немировича «Три сестры». С той лишь разницей, что Додин не располагает актерскими индивидуальностями, соотносимыми с тогдашними мхатовцами. Помню, несколько «поплывшее» тело Аллы Константиновны Тарасовой уже с трудом умещалось в платье с глубоким вырезом, что не помешало мне, семнадцатилетнему оболтусу из города Саратова, влюбиться в эту несравненную актрису и женщину до самозабвения.
— Боюсь, этот миф счастлив тем, что не записан на видеопленку… Уже упомянутый Илья Кабаков утверждает, что в искусстве Запада все уже было и потому ценится только безумие: если ты достаточно безумен и достаточно смел в своем безумии — тебя примут и дадут все, чтобы ты творил свое безумие дальше. Считаете ли вы себя достаточно безумным художником, чтобы быть по достоинству признанным в России? Или здесь цена безумию другая? И каковы шансы отечественного искусства окончательно потерять рассудок?
— Я не стал бы рассматривать проблему будущего культуры с точки зрения психопатологии.
Мой сводный брат страдал шизофренией и я не понаслышке знаю, как это страшно. Страшно не потому, что больной человек, не дай Бог, за палец тебя укусит, а потому, что он не свободен и свободным никогда не станет. Поэтому я не берусь судить о благотворности безумия в искусстве, я считаю решающим иное качество художника — нечто подобное бесстыдству, что ли. Это когда ты имеешь силу и мужество говорить о таких подробностях и противоречиях в твоей душе, о таких душевных движениях, которые человечество привыкло скрывать от самого себя.
Александр Галич. «После вечеринки».Сбор данных
Гордон Диксон Полуночный мир
Глава I
Мартин Пу-Ли переступил порог спортзала и невольно поморщился: с запахом пота не справлялась никакая вентиляция. Повышенная гравитация вынудила его слегка согнуть колени, а портфель потянул руку к земле. Сопротивляясь навалившейся тяжести, Мартин с усилием напряг мышцы. Он не был космонавтом, но в свои сорок три мог похвастаться отменным здоровьем — сильный, высокий, шесть футов и два дюйма, атлетически сложенный.
В дальнем конце зала Мартин увидел Рэйфа. Он поднимался по канату при помощи одних лишь рук.
«Фигура так себе», — отметил про себя Мартин. Хотя сброшенная футболка явила миру сильные, напряженные мускулы Рэйфа, тело его было всего лишь телом программиста, спортсмена-люби-теля, гоняющего в гандбол после работы.
Мартин подошел к канату.
— Рэйф! — крикнул он.
Из-под самого потолка донеслось:
— Сойди с мата.
Мартин отступил на пару шагов. Что-то со свистом пролетело мимо него и шмякнулось у самых ног. Рэйф лежал спиной на мате и улыбался: руки широко раскинуты, ладони вниз, ноги вместе — так падают в снег дети, чтобы оставить в сугробе свой отпечаток.
— Что за дурацкие выходки, — не успев опомниться, сердито пробормотал Мартин, — при такой гравитации…
Рэйф сел, затем, не касаясь пола руками, легко встал.
— Это не опасно, — улыбнулся он, — попробуй как-нибудь снять мое падение и прокрутить в замедленном режиме. Смотри — ступни, лодыжки, колени, бедра — полет — и я уже на земле, лежу, раскинув руки, словно поверженный злодей из какой-нибудь старомодной мелодрамы.
— Понятно, понятно, — нетерпеливо перебил Мартин, бросая взгляд на часы. — Меня ждут на корабле. Что ты хотел?
— Поговорить с тобой, — мирно ответил Рэйф и посмотрел ему прямо в глаза.
Мартин вдруг почувствовал, что начинает горбиться. Гравитация проклятая: он выпрямился и сразу стал на добрых два дюйма выше Рэйфа.
— Ну что же, я здесь, — произнес он, — так зачем же я тебе понадобился? И, кстати, почему нужно было встречаться именно в этом зале?
— Потому что сюда давно уже никто не заходит, — сказал Рэйф. — А тебя я позвал, чтобы забрать портфель и кое-какие вещи. Я возвращаюсь на Землю.
Голубые глаза из-под взъерошенных каштановых волос смотрели твердо и холодно. Это был уже не тот Рафаэл Арнуол Харальд, программист, гоняющий в гандбол по воскресеньям.
— Ты что, с ума сошел! — ровный, дружелюбный голос Мартина превратился в шипение. — Думаешь, я позволю кому-то из космонавтов отправиться на Землю? Да в вас четверых вложен триллион долларов. Я уж молчу о том, чего ждут от самого Проекта.
— Я возьму твой портфель, — Рэйф протянул руку. — Не вынуждай меня отнимать его силой.
Мартин молча протянул портфель.
— Открой, — велел Рэйф.
Мартин выудил из кармана маленький серебряный ключик и отпер замок. Рэйф откинул крышку.
— Теперь выворачивай сюда все из карманов.
Мартин медленно достал ручку, карандаш, носовой платок, документы, кредитную карточку, словом, весь стандартный набор мелочей.
— А наличные? — спросил Рэйф.
Глава Проекта, кисло улыбнувшись, вытащил из кармана брюк бумажник и пригоршню мелочи:
— Еще не забыл, что это такое?
— Я тут, на Луне, просидел всего четыре года, — ответил Рэйф, — и еще кое-что помню. Вон там, — он кивнул на железный шкаф для инвентаря, — я тебя сейчас запру. Не беспокойся, там есть стул и даже кое-что поесть-попить, а вентиляция просто прекрасная. Да и просидишь ты не больше девяти часов.
Они уже направлялись к шкафу.
— Может, все-таки объяснишь, что все это значит? — потребовал Мартин. — На корабле ждут именно меня. У капитана нет никаких указаний о замене.
— Правильно. У него вообще нет никаких указаний на этот счет. Так что давай, пошевеливайся.
Мартин напряженно застыл и не двигался с места. Рэйф мягко положил руку ему на плечо и слегка подтолкнул к шкафу.
— Открой правую дверцу, — сказал он, — там на вешалке костюм и еще кое-какие вещи. Передай их мне.
— Боже мой! — теперь в голосе Мартина чувствовался откровенный страх. — Неужели ты все это серьезно?! В таком случае ты просто псих!
— Тебе видней, — бросил Рэйф. — Давай в шкаф. А теперь садись.
Сам он уже стягивал с себя спортивные штаны и надевал костюм. В последний раз Рэйф был в нем еще на Земле, четырнадцатого декабря, четыре года тому назад.
Лицо Мартина перекосилось от злости.
— Объяснись, по крайней мере, — потребовал он. — Должна же в этом быть хоть капля смысла. Ведь твои выходки бросают тень на весь Проект! Нам и вовсе урежут ассигнования. И без того уже на Земле недовольны. Ты что, меня обвиняешь в чем-то?
— Может быть, тебя, — спокойно ответил Рэйф, — а может быть, Пао Галло или Билла Форбрингера.
Мартин бросил испуганный взгляд.
— Да, да, именно это я и хотел сказать, — произнес Рэйф, повязывая галстук, — кто-то из вас троих наверняка замешан в каких-то делишках, хотя я толком не разобрался в каких. Вы сообща управляете Землей, ну и Проектом, разумеется, тоже.