- Думать вредно, Леночка, - перебил, пытаясь пошутить, Буланкин - и тут же запнулся. Леночка - он так еще никогда ее не называл.
"Леночка… Он так меня еще никогда не называл…" Лена успела поймать эту мысль, а ее уже перекрывали обрывки других: "На это надо отреагировать? Или лучше - не надо?.. Я тоже когда-нибудь назову его Юрой?.. Я когда-нибудь назову его Юрой!.. Темно, я не вижу его лица… Ветер, холодно, толком и не поговорить…" - И что-то еще и еще - неуловимое, быстрое, невнятное…
На улице разговор действительно не складывался.
Когда они дошли до Лениного подъезда, она пригласила Буланкина на кофе, тут же испугавшись этого приглашения и надеясь, что он откажется. Но он не отказался - и уже через несколько минут Лена суетилась на кухне, а Буланкин, сидя в комнате в кресле, с любопытством рассматривал корешки книг, которых было так много, что, не умещаясь на полках, они лежали на столе, на подоконнике, на полу.
"Вот такая книжная девочка. Вот такая умненькая, - с нежностью думал Юра, - и такая красивая. Все при ней, абсолютно все". Юрию Петровичу хотелось подумать об этом поподробнее, но он вовремя осадил себя: "Мы только дружим. Дружим, я сказал!" И тут же мелькнуло: "…а почему, собственно…" И еще мелькнуло: "Все равно спешить нельзя. Не надо спешить".
Они пили не просто кофе, а кофе с рижским бальзамом, который Алле кто-то привез из Прибалтики, а она подарила его Лене. Просто так подарила. Чтобы Лене было радостно. И Лене действительно было радостно. Оттого, что есть рижский бальзам и что он такой вкусный. Оттого, что Юрий Петрович попал к ней в гости. И оттого, что впереди - что-то очень-очень хорошее.
Несколько раз похвалив и кофе, и бальзам, и Лену, Юрий Петрович продолжил тему, начатую на улице.
- Так вот. Много думать, Леночка, вредно. А главное, бессмысленно. - На этот раз он, пожалуй, не шутил.
- Думать - бессмысленно? - удивилась - не согласилась Лена.
- Да, именно так. Кажется, у евреев есть замечательная пословица: "Худшие враги человека не пожелали бы ему тех бед, которые могут принести ему собственные мысли".
- Слушайте, как вы все запоминаете? - Лена сокрушенно развела руками. - И почему ваши евреи должны быть для меня авторитетом?
- А кто для вас авторитет? - заинтересовался Буланкин.
- Вы, - засмеялась Лена.
У Юры на самом деле была очень хорошая память, и он с удовольствием выдал огромную порцию своих и чужих размышлений о жизни. Чаще других звучало слово "дао". Лена, конечно, его слышала. И что "дао" означает "путь" - тоже знала. И даже имела некоторое представление о восточной философии с ее идеями самоуглубленности и отстраненности от мира и суеты. Но сейчас ей казалось, что все, что говорил Юрий Петрович, она слышит впервые. Точнее, по-новому. Из уст ее собеседника все воспринималось легко и весело. Воспринималось, но почему-то все-таки не принималось. Хотя кое-что понравилось. Ну например:
Дабы остаться целостным, давай себя "выжимать". Дабы стать прямым, позволяй себя изгибать. Дабы наполниться, опустоши себя.
Или:
Самую важную музыку невозможно услышать. Самая важная форма не имеет очертаний.
Когда она сказала Буланкину, что вот это действительно интересно, он не обрадовался, как должен радоваться всякий миссионер в подобных случаях, а задумчиво покачал головой:
- Боюсь, вы воспринимаете это пока только на уровне формы. Как красивые стихи. Для того чтобы понять… нет, не понять, а принять, принять на веру, не копаясь в этом и ничего не анализируя, должно пройти время.
- Вы сами себе противоречите, - заспорила Лена. - Зачем время, если не думать и не анализировать?
Юра остался доволен этим вопросом, но попытался все-таки объяснить, что к любой вере нужно прийти, она редко дается сама по себе. А противоречия? Конечно, они есть. Мир просто соткан из противоречий. И не надо пытаться их разрешить, не надо пытаться искать никаких объяснений. Надо учиться у древних даосов, которые, сталкиваясь со всеми парадоксами жизни, лишь пожимали плечами и признавали, что разрешение всех проблем им не под силу. А мы что-то все пытаемся понять, "отбывая пожизненное заключение в тюрьме своего разума".
Про пожизненное заключение и тюрьму разума Юра вычитал Лене из книжки, которая почти случайно оказалась у него в дипломате.
Лена, взяв книгу в руки и начав листать, вдруг мгновенно потеряла к ней интерес, резко захлопнула и спросила:
- И все равно все это не дает ответа на вопрос: как жить? Как?
- Да просто, - ответил Юра, забирая у Лены книгу, - быть участником жизни и одновременно как бы наблюдать ее со стороны. Вот как. Хотя нет. Не прав я, конечно. К этому, повторяю, нужно прийти. Через страдания, через потери. А если это дано изначально, то скорее всего просто не почувствуешь счастья освобождения от многих условностей и зависимостей.
- Мне кажется, что я понимаю, о чем вы говорите. Но только головой. А сердцем… Оно так привязано к близким, родным. Оно так болит, если им плохо. И еще… Как же любить, если, как вы говорите, освободиться от зависимостей?
- Вот в этом-то вся и беда. Любить и одновременно быть свободным, духовно свободным, - вот идеал. Понимаете? Причем любовь к конкретному человеку - это всего лишь часть любви к миру, к жизни, к себе. А та зависимость, которую мы привыкли считать любовью, зависимость от одного человека, - это ограниченность, обреченность.
Свои рассуждения Юра подкрепил рассказом про Ларису. Наверное, зря. Но так уж получилось.
Лене не понравилась буланкинская теория. Не понравился и рассказ о бедной Ларисе, которой она, разумеется, сочувствовала гораздо больше, чем Юрию Петровичу. Она хотела что-нибудь противопоставить всему этому - что-нибудь убедительное и основательное. И, понимая, что у нее ничего не получится, ужасно рассердилась. И на Буланкина. И на себя.
А Юрий Петрович между тем продолжал:
- Кстати, вся русская классика учит: любить - значит страдать. И это ужасно.
- Ну вот, опять противоречие! Сейчас вы утверждаете, что страдать - это плохо. А минуту назад говорили, что к вере нужно прийти через страдание. А про русскую классику… Я ведь на ней и воспитана. Поэтому…
На последних словах Лена смешалась, махнула рукой, но потом все-таки продолжила:
- Поэтому едва ли смогу понять все, о чем вы сейчас говорили…
Интонации конца предложения у Лены не получилось, Юра смотрел выжидательно, и ей пришлось продолжить:
- Нет, понять, кажется, могу. А принять и научиться так чувствовать - нет, никогда. - Лена для убедительности активно помотала головой.
- Никогда не говори "никогда". Простите за трюизм. - И тут Юра сделал то, чего, очевидно, делать не стоило, - потянулся через стол к Лене, взял ее руки в свои и долго посмотрел в ее растерянные кофейные глаза.
Лена взгляда не выдержала, но рук не отняла. И, отвернувшись, пробормотала:
- Слова-то какие знаете… Как будто в Сорбонне учились, а не в военном училище.
- Так я ж стараюсь соответствовать. Понимать надо. - На этих словах Буланкин аккуратно положил Ленины руки на стол и встал с кресла. - Спасибо за кофе. И за бальзам. И за интересную беседу. Мне пора.
В понедельник, не дождавшись звонка Буланкина, Лена опять позвонила сама. Позвонила, как она себя убедила, по делу.
- Юрий Петрович, вы телефон "Сполохов" знаете? Я записывала, но никак не найду. Хочу попросить ребят переписать мне несколько песенок. Мне там у них кое-что понравилось…
Лена говорила быстро, опасаясь, что собьется, Она понимала, что все ее обращения к Буланкину по любому пустяковому поводу выдают ее с головой. Но поделать ничего с собой не могла.
- Телефона не знаю, - ответил Буланкин, - но это не проблема. Давайте зайдем к ним после работы. Договорились?
Лена обессиленно откинулась на спинку стула: сам предложил, сам!
"Зря я, наверное, это сделал", - засомневался Юра сразу же после того, как положил трубку. Он беспокойно перекладывал бумаги и мучительно соображал, что бы такое придумать, чтобы никуда не идти. И, найдя то, что было ему нужно, решил: скажу, что не получается сегодня.
Лена поверила в неотложные буланкинские дела, но решила все-таки первой Юрию Петровичу больше не звонить, даже если будет очень нужно.
Назавтра с самого утра на Буланкина навалилась масса проблем, и про Лену он ни разу не вспомнил. Только уже поздно ночью, засыпая, подумал: "Не позвонила сегодня. Интересно, сколько выдержит?"
Но не выдержал сам Буланкин. На следующий день утром Лена услышала желаемое:
- Ну что, как у вас сегодня со временем, Елена Станиславовна? Заглянем в "Сполохи"?
- Хорошо, - спокойно и будто бы равнодушно ответила Лена.
И это спокойствие, которое Юра почему-то принял за чистую монету, было ему крайне неприятно.
Пока Лена на одном магнитофоне прослушивала то, что ее заинтересовало в прошлый раз, Буланкин сидел в наушниках у другого. Вдруг он повернулся и спросил:
- Вам нравится Газманов?
- Не знаю. Так как-то, - пожала плечами Лена.
- А вот эту песню вы слышали?
Лена подошла, Буланкин встал, бережно обняв за плечи, посадил ее на свое место, осторожно надел на нее наушники и присел перед ней на корточки.
Звучал красивый проигрыш… Но мешали буланкинские глаза. Лена махнула рукой: отойдите! Юрий Петрович понимающе кивнул, вскочил, сделал пару шагов в сторону.
Я не верю, что жизнь оборвется,
Что когда-то наступит конец.
И звезда моя с неба сорвется,
Оставляя созвездий венец,
- пел Газманов. Это было красиво. И высоко. И невыносимо.