Буланкин совсем не был похож на Олега. Совсем. Но, кажется, это уже не могло служить препятствием…
Для Буланкина, в свою очередь, странным было то, что красавица Лена Турбина оказалась такой не по-женски умной. И надо сказать, это ему здорово мешало. Она, разумеется, очень привлекала его физически. Очень. Хотелось быстрее узнать и почувствовать ее всю-всю. И наверняка не было бы проблем, если бы они не начали эту дурацкую игру в духовно-интеллектуальное общение. Ведь с самого начала было понятно, что это его женщина, а значит, нужно было сразу начинать с главного. Нет, он начал разговоры разговаривать. Теперь он для нее не мужик, а личность! Куда с этим деваться? Как сойти с этой колеи платонических отношений и перейти на нормальные, человеческие?
Юра весь измучился, но придумать пока ничего не мог. От сомнений-переживаний по этому поводу помогали на время избавляться знакомые женщины, с которыми всегда все было просто и понятно. Правда, потом приходилось дня два избегать общения с Леной: в ее глазах ему чудился печальный укор.
Сначала, когда он увидел Лену у себя в кабинете во второй раз, уже зная, что она свободна, когда почувствовал сладостное томление от одной мысли о возможности обладания этой женщиной, он сразу предпринял все, чтобы понравиться ей (разговоры о литературе, собственно, тоже должны были этому послужить). Но когда их безусловное понимание стало приобретать все более явные очертания, все более четко выделяясь из бесформенного теплого облака приятия-симпатии, Юра испугался. Он испугался, поняв, что Лена, как и Лариса, - из тех, кто способен любить А эта способность, как известно, приносит лишь головную боль, всякого рода неудобства и хлопоты.
И Юра твердо решил, что придется, как это ни обидно, остановиться на дружбе. Хотя и это было лишним, если разобраться. Но было уже поздно. Ему хотелось постоянно видеть и слышать Лену Турбину (про себя он давно уже называл Елену Станиславовну Леной). Отказаться от этого уже не представлялось возможным.
11
Лена задумала сделать материал о первом частном кафе "Сполохи", недавно открытом в старом Полярном. (Город уже несколько десятилетий делился на "старый", довоенный, и послевоенный - "новый"; а соединял части так называемый Чертов мост, обледеневшие ступеньки которого являлись каждую зиму причиной многочисленных переломов рук-ног бедных полярнинцев.)
Статья про "Сполохи" предназначалась для городской газеты, редактор которой материалы Турбиной брал весьма охотно, в отличие от Званцевой, принимавшей от нее только то, что было непосредственно связано с распоряжениями-указаниями администрации завода.
Отзывы о новом кафе были самыми благоприятными. Да и сама Лена случайно зашла туда однажды и была приятно удивлена благородству-изысканности интерьера и неправдоподобно вежливому и быстрому обслуживанию. Об этом стоило написать. Кооперативное движение в стране только начиналось, обыватели подмечали лишь негативные его стороны - и Лене хотелось хоть чуть-чуть изменить общественное мнение. Хотелось убедить читателей, что не все кооператоры озабочены только тем, чтобы набить свои карманы, некоторые все-таки стремятся улучшить-украсить жизнь северного городка.
Оказалось, что Буланкин хорошо знает хозяев "Сполохов". Он обещал посодействовать и сказал, что в ближайшее время позвонит Лене по этому поводу.
Но Лена не стала дожидаться, когда Юрий Петрович ее отрекомендует, и отправилась в "Сполохи" сама.
Оба владельца кафе оказались на месте. Это были симпатичные молодые ребята, из бывших офицеров, сумевших, отслужив года по два, сбежать с флота. Павел и Игорь (так их звали) наперебой рассказывали с трудностях, но утверждали, что ни о чем не жалеют.
Они пытались угостить Лену всеми своими фирменными блюдами, Лена долго отнекивалась, но в конце концов согласилась что-нибудь попробовать. В результате получилось шумное застолье вчетвером: совершенно неожиданно в кафе пожаловал Юрий Петрович собственной персоной!
Пили "Амаретто", ели какие-то потрясающие салаты и мясо в горшочках. И много-много говорили. О жизни, о перестройке, о ценах. И вдруг в какой-то момент Павел сказал:
- Лена, а я ведь вас видел несколько раз на улице. Даже узнал, где вы работаете. И если бы не злая воля Буланкина, мы с вами были бы уже знакомы.
- Точно, - подтвердил Игорь. Мы ему, - он кивнул на Юрия Петровича, - как он только перешел на завод служить: познакомь да познакомь! А он нам: обойдетесь!
Этим "обойдетесь!" Лена жила целую неделю. А Буланкин всю неделю упорно ее избегал. Так ей казалось. Так было и на самом деле.
Лена несколько раз набирала его номер и, услышав знакомое: "Слушаю, Буланкин", быстро клала трубку. Потом пугалась, что он заподозрит именно ее, снова набирала номер и клала трубку в тот самый момент, когда он еще не успевал отозваться и слышал уже короткие гудки - получалось, что кто-то просто не может дозвониться из-за плохой связи.
Подходила к концу рабочая неделя. За все эти дни - ни одного звонка. За все дни - ни разу не зашел в радиоузел. За все дни - нигде не столкнулись.
В пятницу, после обеденного перерыва, Лена медленно шла на работу и думала, что вот сейчас придет - и все-таки позвонит. А что скажет? Можно было бы, конечно, что-то придумать по работе. Можно. Но "по работе" почему-то не хотелось. А не позвонить было уже невозможно.
Лена остановилась у дороги, ожидая, пока проедет машина: сияющая новизной вишневая "девятка". Из-за руля гордо выглядывал главный инженер завода Зайцев.
Зайцев был болтливый, вертлявый и маленький, но, как это часто бывает, с амбициями полового гиганта. Он не раз делал Лене предложения - не руки и сердца, конечно. И каждый раз, уязвленный ее насмешливым отказом, норовил сказать про нее что-нибудь гадкое, и не где-нибудь, а в приемной начальника завода, о чем добрая Тамара сразу же Лене и сообщала.
Увидев Лену, Зайцев как ни в чем не бывало подмигнул ей, но не остановился. Ну и не надо. Вот если бы Буланкин ехал и не остановился - это было бы плохо. Очень плохо. Но машины у Юрия Петровича, кажется, не было. И хорошо. А то бы вот так проехал мимо - и как после этого жить?
Еще не переходя дорогу, Лена увидела на противоположной стороне симпатичную рыжую дворняжку со смешно поднятым лохматым ухом. Та сидела на тротуаре и внимательно смотрела на Лену Турбину. Глаза у нее (у собаки, а не у Лены - про Ленины глаза все уже давно сказано) были лукаво-застенчивые. А морда - очень добрая.
Собака и Лена издалека поулыбались друг другу. А потом Лена, перейдя дорогу, извинилась перед этим лохматым ухом за то, что не может ничем его угостить, и поспешила дальше.
Открыв радиоузел, Лена сразу же, не раздеваясь, подошла к столу. Постояла в раздумье. Потянулась к телефону. Отдернула руку. Еще постояла.
И пока сама она, все еще не решаясь, мучительно раздумывала - левая рука уже прижимала трубку к уху, а указательный палец правой крутил телефонный диск.
- Юрий Петрович…
Голос ее, конечно же, дрогнул. Лена хотела сказать "здравствуйте", но забыла и вместо этого, заикаясь, повторила:
- Юрий Петрович…
Лена снова замолчала, а потом вдруг выпалила:
- Вы способны улыбнуться незнакомой собаке?
- Способен, - улыбнулся в трубку Буланкин. - Я всегда улыбаюсь незнакомым собакам.
- Спасибо, - ответила Лена и нажала на рычаг.
"Ну вот, пожалуйста, - подумал Буланкин. - И что с этим прикажете делать?"
За полчаса до окончания рабочего дня Юрий Петрович заглянул в радиоузел.
- Зашел засвидетельствовать свое почтение, Елена Станиславовна.
- Проходите, очень рада вас видеть. - Лена постаралась сказать это спокойно и просто, но ей это, кажется, не удалось.
- Нет, сейчас не могу. А вот минут через двадцать, если не возражаете…
Лена не возражала.
Рабочий день закончился - они вышли за ворота завода вместе.
На город падали последние редкие капли дождя, который лил почти весь день, а теперь, к вечеру, наконец решил остановиться.
Отражались в лужах фонари, у магазинов толпились уставшие люди, порывы ветра доносили холодное дыхание Баренцева моря и теплый запах дизельного топлива.
- Фонари отражаются в лужах, - сказала Лена.
- Осенний вечер, - продолжил Юрий Петрович. И засмеялся. - Вот такое хокку мы с вами сочинили.
- Господи, и про хокку вы все знаете… - задумчиво удивилась Лена.
- Все не все, но кое-что знаю, - скромно признался Буланкин.
- Может, и прочтете что-нибудь? - Из Лены вдруг полезло так несвойственное ей ехидство.
- Конечно, - спокойно откликнулся Юра. - Про что? Про весну или про зиму?
- Про осень. - Лена упрямо наклонила голову, надеясь, что Юрий Петрович все-таки спасует.
- Первый снег под утро. Он едва пригнул листики нарцисса, - легко проговорил тот, подавая руку Лене, чтобы она перешагнула лужу.
- Это зима, - решила поспорить Лена, преодолев препятствие.
- Не спорьте. Осень. И вы прекрасно это знаете, - миролюбиво, но твердо изрек Буланкин, улыбаясь. Улыбку его было не видно, но слышно.
- Ну а теперь вы. Про осень, пожалуйста, - предложил Юрий Петрович, продолжая улыбаться.
- А если бы я не знала? - поежилась Лена.
- Но вы же знаете.
- И осенью хочется жить этой бабочке: пьет торопливо с хризантемы росу.
- Это не про вас? - поинтересовался Юра. И сразу понял, что ляпнул что-то не то. Ни к селу ни к городу.
"Ни к селу ни к городу", - подумала Лена разочарованно и замолчала. Надолго.
Когда молчать стало невмоготу, она, остановившись, сказала:
- Я вот все думаю, Юрий Петрович…