Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Киб захохотал, ударил себя кулачищем в грудь, аж экзоскелет загудел, словно старый толстостенный самовар. Весело ему смотреть, как полудохлый сталкер бросается на живой танк с ножом, да еще пытается пробить им толстую сталь нагрудника. Что ж, тварь, давай повеселимся вместе.
Я точно знал – сил у меня осталось только на один бросок, самый последний. Потому что снизу, от груди к горлу, уже медленной, неумолимой волной накатывала боль. Тяжелая, словно волна расплавленного свинца, которая вот-вот заполнит меня всего, захлестнет мозг и отключит его, как мощный электрический разряд вырубает слабый предохранитель. И я метнулся к врагу – без финтов, без каких-либо хитростей, по прямой…
Кибу только того и надо было. Жертва сама бежит навстречу неминуемой смерти. Схватить, сжать, переломать кости, что вполне возможно, ибо сервомоторы увеличивают силу мышц в несколько раз…
И у него получилось.
Я ударился о киба, словно мяч о стальную стену, – и тут же почувствовал, как на моей спине сомкнулся стальной капкан, который немедленно начал давить, давить, давить со страшной силой. Еще мгновение – и позвоночник и ребра превратятся в костяную кашу…
Но в кровоточащей глазнице киба уже торчала моя «Бритва», всаженная туда по самую рукоять. Я с усилием провернул нож раз, другой, ткнул им вбок и провернул снова, борясь с кровавой пеленой, застившей взгляд. Вдохнуть было уже нереально. Если даже мои кости останутся целы, но давление не прекратится, тварь меня просто задушит…
Я был уже на грани потери сознания, когда хватка киба ослабла. Живой танк все еще стоял на ногах, но, видимо, это были лишь какие-то спинномозговые рефлексы, ибо из его глазницы медленно вытекала кроваво-белесая каша, некогда заменявшая мозг этой машине для убийства.
Впрочем, продолжалось это недолго.
Киб неестественно махнул рукой, словно пытался поймать ею воздух и удержаться на ногах, используя столь ненадежную опору, после чего с грохотом рухнул на бок. Из-за уцелевшего стекла защитной маски на меня смотрел застывший взгляд, полный самой настоящей человеческой ненависти. Возможно, в последнюю секунду моя «Бритва» сумела уничтожить ментальный блок в голове этого существа и дать волю чувствам, которым ученые поставили надежную преграду, запрограммировав свое творение лишь на хладнокровное убийство…
Но мне уже не было дела до мертвого киба. Я сидел на холодном листе кровельного железа и смотрел вниз, на мою «песчанку», чуть менее чем полностью залитую кровью. Пуля киба ударила в бронепластину, прикрывающую низ грудной клетки, и выдрала ее из куртки вместе с осколком ребра и куском печени. Вот почему я сразу не вырубился от боли. Печень никогда не болит и болеть не может по объективной анатомической причине: в ней, как и в мозгу, нет болевых рецепторов. Природой не предусмотрено. Зато ранение в печень, когда ее кусок чуть ли не вываливается из брюшины, – это конец, если рядом нет госпиталя с хорошо оборудованным хирургическим отделением.
«Вот оно как, – усмехнулся я про себя. – На крыше. Ближе к небу. Значит, быстрее дойду до Темного порога, ведя за собой по белоснежной облачной лестнице души убитых кибов… По лестнице…»
Почему-то мозг, вот-вот готовый вырубиться от кровопотери, зацепился за это слово и никак не хотел с ним расставаться, словно утопающий, хватающийся за соломинку…
«Лестница… Неужели?»
Я сидел в трех шагах от люка, ведущего вниз… К лестнице, на которой сами собой исчезали грязные следы, возвращая ее к первоначальному, кристально-чистому состоянию, как в тот день, когда строители, гордые своей работой, сдавали вылизанное новое здание приемной комиссии…
«Лестница…»
Из последних сил я пополз к люку… Не было их, тех сил, не могло быть, когда из тебя чуть не половина всей крови вылилась. Но я все равно полз, потому что в моей голове билось одно-единственное слово, словно маяк, призывно мигающий тонущему кораблю…
«Лестница…»
Рука ткнулась в рукоять сломанного «Сталкера», из которой торчал острый кусок клинка длиной в полпальца. Хорошо… Ползти по гладкой крыше проще, когда цепляешься за ее неровности не ногтями, а стальным обломком… «Бритву» я на автомате в ножны сунул, и сейчас доставать ее было большой проблемой. Так что спасибо тебе, «Сталкер», что подвернулся под руку. Жаль только, что это уже не ты, а твой обломок, который отвоевался навсегда. Как и твой хозяин, которому перед смертью втемяшилась в голову бредовая идея вместе с одним-единственным словом…
«Лестница…»
Я перевалился через край люка и полетел вниз, считая израненным телом стальные ступеньки, ведущие к той, другой лестнице, белой, словно саван мертвеца… или пеленки новорожденного, наконец закричавшего после долгой, тревожной паузы…
Но я не чувствовал боли от ударов о металл. Странные картины проносились в моем сознании, уже не принадлежавшем этому миру…
Струи ливня стучат в окна домов, гроза бьется в стекла, снова и снова пытаясь пробиться в человеческие жилища и залить их мощными потоками небесной воды. Белая комната, белая кровать и бледная женщина на ней…
– Дождь, – слабо шепчет она, протягивая руки то ли ко мне, то ли к окну, содрогающемуся от ударов тяжелых капель…
– Что, милая? – склоняется над ней пожилая медсестра. – Всё хорошо, сынок у тебя родился. А сейчас отдыхать, отдыхать, милая… Много кровушки потеряла, тебе спать надо, сил набираться…
– Дождь, – продолжала шептать умирающая. – Кто родился в дождь, у того в жизни будет много слез и много горя…
Ее руки упали на белое одеяло. Теперь я откуда-то точно знал, что эта женщина хотела напоследок дотронуться до меня, но не успела…
Картина смазалась, словно кто-то провел по ней широкой белой кистью. И сквозь эту снежно-полупрозрачную пелену проступила другая.
Белый дым стелется над травой, цепляется за лианы, путается в кронах высоких пальм. Я бегу по джунглям, одновременно стреляя из штурмовой винтовки «FAMAS F1», больше похожей на какой-то строительный инструмент, чем на оружие. Но, несмотря на необычный внешний вид винтовки, в руках она лежит довольно удобно. Я жму на спуск, и три чернокожие фигуры, выскочившие из-за деревьев с «калашниковыми» в руках, падают как подкошенные, прямо в белоснежный дым. Одна из них еще шевелится, пытаясь направить на меня автомат. Я перепрыгиваю через нее, прямо на середине прыжка отработав в голову врага контрольный выстрел, – и ныряю в белоснежную взвесь, окутавшую джунгли, так как на меня не действуют ядохимикаты, выгнавшие из зарослей засаду. На меня много чего не действует, к несказанному удивлению инструкторов Французского Легиона, никогда ранее не видевших ничего подобного…
Белое окутывает меня, становится плотнее, тверже, давит на лицо, ядреный запах свежей краски щекочет ноздри…
Я не выдержал и чихнул.
– Зашибись, – раздался надо мной знакомый голос. – Разлегся, понимаешь. на лестнице и чихает себе в удовольствие. А там, между прочим, двое наших парней раненые лежат на открытом месте, того и гляди на чью-нибудь пулю нарвутся или столбняк подхватят. Впрочем, если честно, может, и пусть лежат. Обоим недолго осталось. Из Мастера, считай, вся кровь вытекла, а Далю без глаз из Зоны не выбраться даже с посторонней помощью.
Я поднял голову.
Надо мной стоял Призрак с автоматом наперевес и задумчиво смотрел на меня. Прикидывает небось, может, и меня тут оставить подыхать, все равно не жилец…
Кстати, а почему я еще жив?
Осторожно, опасаясь взвыть от несусветной боли, я приподнял голову, которую непременно должен был разбить о стальные ступеньки, ведущие к люку на крыше. Но нет, вроде кровь не капает и башка не ноет от удара об острый угол, вырубивший меня на фиг и вытряхнувший из сознания то ли картины далекого прошлого, то ли предсмертные глюки.
Я опустил взгляд вниз – и не поверил своим глазам. Одно дело грязно-кровавые следы, исчезающие на белых ступенях, и совсем другое…
– Ты чего, «песчанку» свою впервые видишь? – поинтересовался Призрак. – И, кстати, не расскажешь, ты там на крыше воевал или шмотки стирал и берцы чистил? А то что-то видок у тебя больно парадный, будто и не шатался по Зоне целый день в грязище по уши.
– Ты сюда долго бежал? – поинтересовался я вместо ответа.
– Ну, как кибы стрелять перестали, так и побежал. Пару минут может…
– Я, честно говоря, помирать собирался, – сказал я, поднимаясь с пола и тыкая пальцем себе в бочину. – Ранили меня сюда. Проникающее в печень.
– Ты, случайно, когда с крыши спускался, головой не ударился? – участливо поинтересовался сталкер.
– Было дело, – признался я.
– Они и заметно, – хмыкнул Призрак. – То-то я смотрю…
– Лучше на берцы свои посмотри, – сказал я.
Призрак опустил взгляд – и вытаращил глаза. Грязные армейские ботинки, уже не первый день месившие грязь Зоны, сверкали идеальной чистотой, будто их только что сшили.