Лидусе же в основном все было понятно.
Но вдруг и она натолкнулась на непонятное. Это было для нее столь поразительно, что она захотела установить истину с моей помощью.
-- Зачем ходит? -- переспросила я. -- Думаю... ему с Марией Теодоровной интересно.
Глаза расширились.
-- А со мной ему неинтересно?!
-- Кроме того, он, я думаю, испытывает к ней благодарность.
Глаза расширились еще больше.
-- А ко мне он ее не испытывает?!
-- Но пойми... он Марию Теодоровну еще и жалеет.
-- А меня, значит, ему не жаль?!
Лидуся закрыла лицо кулаками. Подбородок ее страдальчески задрожал.
-- Что ты? Что ты, Лидуся?... -- всполошилась я. -- Ходи туда... вместе с ним. Как было прежде...
-- Для чего?! -- Она оторвала кулаки от лица, чтобы с кулачной решительностью прозвучали слова: -- Больше не пущу... Ни к кому не пущу!
То, что Валерий навещал Марию Теодоровну без видимой надобности, без какой-либо практической цели, представлялось Лидусе необъяснимым. Но дело было не только в этом... Он, 'выходит, принадлежал ей не полностью! Она ревновала его к угасающей женщине... Верней, к тому времени, к тем душевным движениям, которые он посвящал кому-то, кроме нее.
"Она любит его! -- не без ликования констатировала я. -- Заставить Лидусю плакать... могла лишь какая-то чрезвычайность. Ею оказалась любовь к моему сыну!"
Я видела перед собой лицо, которое от всякого необычного состояния становилось еще красивее. И красавица, которая могла выбрать в школе кого ей было угодно, выбрала моего сына!
Я растроганно прижала ее к себе.
Иногда говорят: "Нет характера..." Характером обладают все. Но одни сильным и стойким, а другие слабым и дряблым. Меня беспокоило, что характер сына был слишком податливым, раскрывающим, как послушный ключ, душу и тому, перед кем ей следовало бы замкнуться.
Но неожиданно обнаружилось, что характер Валерия может быть непреклонным.
Когда Лидуся и ему крикнула: "Ни к кому не пущу", он ответил:
-- А я ни к кому и не пойду... Кроме Марии Теодоровны... Но к ней? Что бы там ни было! Я так решил.
Радоваться этому или нет, я не знала. Теперь уже в самой Жизни у него прорезался голос, который заставил не только услышать себя, но и к себе прислушаться. Через благодарность и жалость мой сын переступить не сумел.
-- Что бы там ни было? -- испытующе уточнила Лидуся. -- Там -- это у нас с тобой?
-- Что ты? У нас с тобой ничего плохого случиться не может, --смягчился Валерий. -- Точней, между нами...
Мария Теодоровна угасала естественно, как угасает лампада, когда иссякает масло.
Смерть человека, имевшего поклонников и поклонниц, с неопровержимостью выявляет либо искренность поклонения, либо его фальшивость.
Я никогда не слышала, чтоб у гроба исполняли романсы. Пели то, что любила Мария Теодоровна... С ней прощалась великая музыка, которая и была ее жизнью. Иногда романсы, как бы захлебнувшись, прерывались. Аккомпанемент, пробежав по инерции в одиночку небольшую дистанцию, растерянно затихал. Слезы мешали певцам. "Быть в форме!" -- вспомнила я девиз покойной.
Романсы вновь овладевали фойе и вестибюлем оперного театра. Мария Теодоровна необычно старела и необычно расставалась со всеми нами. Люди прижимались к зашторенным черной материей зеркалам, к стульям с аристократично изогнутыми спинками, к гардеробным стойкам... Все вытягивали шеи, силясь увидеть Марию Теодоровну в самый последний раз. Молодая душа покинула ее тело -- и узнать покойную можно было только по волосам. Ей стало ровно столько лет, сколько было.
Валерий и Лидуся стояли по обе стороны от меня. Она держала в руках что-то завернутое в бумагу и перевязанное рассветно-розовой лентой.
Так как дом наш был возведен еще до первой империалистической, в нем обитало много людей старых и пожилых.