Тем более что все молодые лица на плакатах, казалось, списаны были с Калошина -- лицо у него было таким открытым, что его хотелось немного "прикрыть": создавалось ощущение сквозняка. Однажды Калошин намекнул Лидусе, что возрастной разрыв в два года -- идеальный разрыв. Он привык провозглашать общепринятые идеалы... Но, верная моему сыну, Лидуся ответила, что воспринимает его лишь как учкомовского председателя.
В этом своем качестве он и провел внеочередное заседание. Оно было посвящено теме "Новые задачи и старые пластинки". От имени дуэта был вызван только Валерий: Лидусю влюбленный Калошин не собирался отчитывать. А ей женская гордость не позволила явиться без приглашения.
Вступительным словом Калошин проложил курс обсуждению. Он заявил, что вся жизнь коллектива должна "крутиться" не в том направлении, в каком крутятся старые пластинки, "три из которых на вечере проиграли". В гневе восьмиклассник Сева бывал неожиданно афористичен.
-- Нам проиграли пластинки, а мы проиграли зрительный зал, -- образно сформулировал он. -- Люди устремили взоры назад, а не вперед!
Кажется, больше всего на свете Сева боялся "упадничества". Сдавалось, что в раннем детстве его уронили, -- и он, упав, упадничества больше не допускал. Оптимистичность была не второй, а первой и единственной натурой Калошина. Он жизнерадостно, с непреклонностью шагающего экскаватора передвигался; жизнерадостно, хотя и не всегда правильно, отвечал у доски; жизнерадостно сообщал о событиях в мире, даже если речь шла о сражениях, уносящих человеческие жизни, о крушениях поездов и прогрессивных режимов, террористических актах и землетрясениях.
-- Нам некогда плакать! -- провозглашал Сева.
Ему вообще было некогда... Однако на заседании учкома Калошин не торопился.
-- Странно, что не "Взвейтесь кострами, синие ночи!" услышали мы из уст пионера Валерия Беспалова, -- сказал он, -- а слезливые романсы далекого прошлого... Хотя нам некогда плакать!
Далее Сева указал на спекулятивность подобного репертуара, на эксплуатацию им чувств и нервов. "Репертуар-эксплуататор" был осужден и другими членами ученического комитета, которые все учились у Севы оптимизму и неумению плакать.
Лидуся, конечно, заранее прорепетировала с Валерием возле рояля (там репетировать было привычней) ответы на те вопросы, которые могли задавать учкомовцы во главе с Калошиным. Но Валерий ошеломленно промолчал.
Он был в том же ошеломлении и когда добирался, утратив ориентацию, до угла улицы. Лидуся ждала его на противоположной стороне.
-- Осторожно, Валерий!
Лидусин голос перекрыл все звуки улицы... Мой сын отпрянул в сторону. Но прицеп заворачивавшего грузовика все же задел его, ткнул в плечо. Валерий, будто ища что-то на мостовой, медленно сделал несколько шагов и упал.
Лидуся ринулась к нему через улицу... Она осторожно приподняла Валерия:
-- Я с тобой! Не волнуйся... Сейчас мы поедем в больницу!
Ошарашенно-испуганные учкомовцы оказались за ее спиною, на тротуаре.
-- Он хотел покончить с собой? -- произнес кто-то из них. Лидусин взгляд остановился на Калошине, лицо которого
в тот момент для плаката не подходило.
-- Это ты покончил с собой, -- сказала Лидуся. -- Запомни: ты, а не он!
Крик, на который я как заведующая воспитательным учреждением не имела права, огласил детсад ровно в пять вечера. Детали, сопутствующие душевным потрясениям или даже молча присутствующие при них, вторгаются в память навечно. Я услышала по радио "Московское время -- семнадцать часов!" -- и тут же раздался звонок.
-- Я из больницы, -- приглушенно, наверное, прикрыв трубку рукой, сообщила Лидуся. -- Валерий чуть было не попал под машину, но я...
-- Под машину?! -- крикнула я так, что топот взрослых и детских ног устремился к моей комнате.