Я знаю: заключенный в такие рамки день пойдет не спотыкаясь. У ребят не останется времени на бестолковое шатание по дому и двору, у каждого будут свои обязанности, и он станет их выполнять, потому что твердо известно: о нем помнят, его проверят.
Ребята уходят взбудораженные. Каждый из них, даже Суржик, даже Колышкин, так и не проронивший за весь вечер ни слова, наверняка расскажет обо всем у себя в отряде. А завтра мы поговорим обо всем на общем собрании.
9. БУХАНКА
Иногда я думал: не слишком ли много во мне самоуверенности? Почему все идет там гладко? Что я пропустил? Чего недоглядел? Или в самом деле мне такая удача? Но стоило так подумать - и тотчас на меня сваливалась какая-нибудь неожиданность.
- Ну вот, Семен Афанасьевич, говорила я! - В лице и в голосе Антонины Григорьевны негодование. - Я с вечера приготовила на завтрак гречу, масло и хлеб. Пожалуйста: осталось три буханки хлеба и соль. Даже заварки нет.
- Ну что ж, позавтракаем горячей водой и остатками хлеба.
Три буханки мы режем на микроскопические. доли. Вот такой крошечный ломтик хлеба и кружка кипятку - это и есть весь завтрак.
- Это что же? - восклицает Петька, с недоумением глядя на свою порцию.
- А то, что весь завтрак свистнули, - невозмутимо объясняет Король.
- Нам полагается... - ворчит Глебов. - Еще чего - голодать...
- Все, что вам полагалось, украдено. А вам было сказано: второй выдачи не будет. - Говорю спокойно, но спокойствие дается мне нелегко,
Я уже привык к мысли, что все покатилось по ровной дорожке, что главные ухабы позади, и разуверяться в этом, ох, как неприятно! До чего легко привыкаешь к удаче и до чего бесит всякая помеха!
Через неделю Антонина Григорьевна обнаружила, что в кладовой не хватает пяти кило хлеба.
- Так... а сколько на кухне?
- Двадцать четыре кило.
- Пять верните в кладовую.
Ребятам даже кажется, что мне не любопытно, кто взял хлеб, что я и не пытаюсь найти виновника. Но я должен найти его! Должен во что бы то ни стало!
Однако нашел его не я, а Алексей Саввич, и открылось все до неправдоподобия просто. Алексей Саввич пошел на чердак взглянуть, не завалялось ли там что-нибудь стоящее - доски, инструмент, пила может быть. Зашел, пошарил - и тут же наткнулся на буханку хлеба, завернутую в большой синий платок.
- Не знаешь, чей платок? - спросил он первого из ребят, кто попался ему на пути.
- Панина, - ничего не подозревая, ответил тот.
Через две минуты Панин стоит передо мной.
- Почему ты украл?
- Есть хотел, - отвечает он равнодушно, не глядя на меня.
- Есть?
И тут мне вспоминается случай из давнего прошлого. Как-то в колонии имени Горького из кладовой пропала жареная курица. Выяснилось, что украл ее колонист Приходько. Он стоял перед строем понурый, виноватый. И на вопрос Антона Семеновича: "Зачем ты это сделал?" - ответил вот так же: "Есть хотел". И тогда Антон Семенович сказал: "Есть хотел? Ну что ж, ешь. Подайте ему курицу".
Несчастный Приходько чуть сквозь землю не провалился. Вот так стоять и на глазах у всей колонии жевать курицу? Нет, невозможно!
"Антон Семенович! Простите! Никогда, ну никогда не буду!"
"Ешь. Хотел есть - вот и ешь".
"Ох, это я так сказал! Не хочу я есть, просто сдуру взял..."
Все это проносится в моей голове за одну секунду, и я говорю Панину:
- Так ты есть хотел? Королев, дай-ка мне эту буханку. Держи, Панин, ешь.
Кто-то позади меня ахает. Панин неторопливо отламывает угол от буханки и ест. Ест спокойно, равнодушно. Мы стоим молча вокруг, и я чувствую: сцена эта безобразна. В ней нет никакого смысла. Все, что было умно, смешно и ясно для каждого в случае с Приходько, здесь, сейчас, с Паниным, бессмысленно и уродливо. Почему? Такой же случай, такое же наказание, а всё не то.