В это время послышался шум мотора, и на дороге показался мотоциклист. Заметив нас, он стал притормаживать. Это был милиционер.
— Любуетесь? — спросил он, заглушив мотор. — Какой-то вид у вас испуганный, случилось что-нибудь?
Мы рассказали ему про фургон. Сержант нисколько не удивился.
— Ну что ж, не вы первые, — сказал он, — с месяц назад пионеры тут металлолом собирали вдоль шоссе, да видно с машиной не договорились — сюда сложили. С тех пор и началось: что ни день, то жалобы. Появляется эта колымага на дороге, водителей до полусмерти пугает, а как до этого места доедет — бац в кювет! И, как говорится, тишина.
— Так ведь надо ее специалистам показать, — сказал я, — ученым каким-нибудь…
— Насчет специалистов не волнуйтесь, кому надо — сообщено. Разберутся, — он замолчал, глядя в сторону.
Серега вдруг засуетился.
— Ну если так, все в порядке! — бодро сказал он. — Интереснейшее природное явление! Большое спасибо! Мы, пожалуй, поедем…
— Минуточку, — остановил его сержант. — Тут вот еще что… Видение это бывает только тем, кто превышает скорость или, значит, слегка в нетрезвом состоянии. Так что, извините, — он козырнул, — попрошу документы…
ИХ ШАНС
— Таким образом, основываясь на ложном заключении о результатах опыта Федьдмана, мы пошли по неверному пути, а собираясь опубликовать эту работу, едва не сели в лужу всей компанией, во главе с любимым завлабом.
Заведующий лабораторией Василий Сергеевич Тур медленно снимает очки и смотрит на меня с недоумением:
— Я, конечно, понимаю, Витя, разочарование, отсутствие перспективы, но… Ты что, считаешь, что статью публиковать не надо?
— Почему не надо? Нельзя!
— Погоди, погоди, не петушись. Ну, пускай тупик, ладно. Но ведь в этом направлении никто не работал, а мы… Нет, ты! Ты прошел этот путь всего за год, Да еще как! Блестящие исследования, превосходные расчеты, ради них одних стоит выдать статью!
— Да нет же, Василий Сергеевич! Это даже не тупик. И не нужно мне внушать, что отрицательный результат — тоже результат. Я прозевал ошибку в самом начале, и год строил карточный домик. На песке.
Завлаб поднимается из-за стола и некоторое время прохаживается вдоль исписанной мелом доски, искоса поглядывая на мои неровные строчки.
— Ты взрослый человек, Витя, — наконец говорит он, — и я не стану тебе рассказывать, сколько людей поднялось именно на таких вот работах. Никто не заставляет тебя заниматься этим всю жизнь. Ну, ошибка и ошибка, и Бог с ней, человеку свойственно. Но зачем же ломать уже готовое?
— Диссертации не будет, Василий Сергеевич, по крайней мере на эту тему.
— Да ты… Слушай, у тебя дома все нормально? Как жена? Ирка не болеет?
— Все здоровы, Василий Сергеевич, спасибо. Но я вам в порядке информации хочу сообщить: своей фамилии я под статьей не поставлю.
— Не поставлю… — задумчиво говорит шеф, глядя сквозь меня. — Не поставлю… Ну, что ж, дело личное… — он снова идет к столу, садится в кресло и надевает очки.
— С понедельника поступишь в распоряжение Бориса Ивановича. Будешь помогать ему с расчетами. Пока не втянешься, — он склоняется над бумагами. — Статью отсылать не будем. Благодарить не надо, перед народом отчитаешься сам. Других предложений нет?
— Спасибо, нет.
— Желаю успеха!
Я выхожу из кабинета и возвращаюсь к себе. В комнате никого уже нет. За окном угасает заря. На моем столе приглашающе мерцает экран терминала. Нет, брат, не зазывай, сегодня делать нечего. Не зажигая свет, прохожу и сажусь на край стола. Закуриваю.
Вот и все. Обидно? Да, но если бы я сейчас ничего не заметил, потом было бы обиднее. Жалко? Нет. Нечего тут жалеть, искать нужно, искать стоящую тропинку, по которой не стыдно и ползком…
Я наклоняюсь к пепельнице. А? Кто там еще? Дверь тихонько скрипит, открываясь от коридорного сквозняка. Но за ней ничего нет. Бездна. Черная, абсолютная пустота. В чем дело? Что это? Нет, все-таки там что-то есть. Оно приближается, растет. Это Брик. Какой Брик? Я не знаю никакого Брика! Что происходит? Здравствуй, Брик.
— Здравствуй, Снуми, зачем ты здесь?
— А где Роус?
— Его не будет, Снуми. Он решил вернуться. Теперь нас только двое, все работы прекращены, наблюдательные посты уничтожены. Не пора ли и нам домой?
— Нет, Брик, не сейчас. Мне нужно кое-что закончить здесь.
— Неужели ты все еще надеешься? Но ведь это безумие! До вспышки осталось слишком мало времени. Мы ничего больше не можем сделать для них.
— Я не верю этому, Брик. Я не могу вернуться и забыть об этом мире, как будто его уже нет. Пока они живы, я должен быть здесь.
— И ты всю жизнь собираешься прятаться в подсознании этих дикарей? Ведь это дикари! И ты… ты тоже одичаешь, Снуми.
— Пусть так. Да, они дикари. Но дикари, которые никогда не станут ожидать смерти, сложив оружие, и это дает им шанс. Они скоро будут другими, Брик, и надеюсь, смогут обойтись без вас, если мне удастся направить их науку по нужному пути. Попробуем успеть.
— Но ведь так нельзя! Ты лишаешь их права на самостоятельное познание мира.
— А вы лишаете их права на существование!
— Но тебе все равно не успеть!.. Впрочем, как хочешь. Я не стану тебя разубеждать, Снуми. Я ухожу… Если захочешь вернуться, мы будем тебе рады…
— Я не вернусь, Брик.
Дверь снова скрипит, увлекаемая сквозняком, и с грохотом захлопывается. Где это? Фу, ты, черт, уснул, что ли? Чуть со стола не свалился. Я встаю и разминаю затекшие ноги. Да, так 0 чем я? О том, что нужно искать новую тему. Кстати, была же У меня одна мысль… Вполне приличная мыслишка. А что? И попробую. Надо бы с Туром поговорить… Шеф все-таки человек с понятием. Другой бы и слушать не стал, распорядился бы приказом по лаборатории от такого-то числа: “Считать спиральный метод Литвиненко открытием” и пикнуть бы не дал. Ну, хорошо, в понедельник и поговорю. Правда, темка может оказаться не совсем в струе, но попробовать надо. Обязательно надо попробовать. Я попробую, Брик.
ЧУВСТВУЙ СЕБЯ, КАК ДОМА…
Сева Силуянов был здорово не в себе. Как всегда после праздников в Светкином общежитии он думал с досадой: “Говоришь ведь им — мало закуски! Нет, не понимают…” Вот и в этот раз, возвращаясь домой, он мечтал только о своем прохладном, скрипучем диване, на который можно рухнуть и не заботиться больше о проклятом тротуаре, все время подозрительно забирающем влево. Он преодолел уже полпути до своего дома, как вдруг…
Ох, уж эти авторы — фантазеры! Ну какой еще “вдруг”, когда человек еле тепленький? Самому бы тебе такой “вдруг”… Ну, ладно, что там у тебя дальше? Пришельцы налетели?
Точно. В темном переулке Севу встретили трое. Во мраке рубиново светились их глаза, мутно освещая раструбы ушей.
— Приветствуем тебя, землянин! — сказал один из пришельцев. — Позволь пригласить тебя на нашу планету для участия в составлении библиотеки вселенского разума.
— Не курю я, ребят, — ответил Сева, — и вообще, сам из местных, так что вы не очень тут…
— Если ты согласен, землянин, то пора в путь, нам необходимо как можно скорее выйти за пределы Солнечной системы.
— Выйти? — Сева уставился на говорившего. — Ты что же стращать меня будешь? Пойдем, выйдем!
И он решительно направился вперед. Трое следовали за ним. Посреди переулка возвышалось крупное бесформенное сооружение.
— Сюда, — сказал один из пришельцев, — это наш корабль.
Оказавшись внутри, Сева огляделся, благо салон был хорошо освещен, заметил несколько мягких, удобных кресел, немедленно сел в одно из них и безмятежно уснул.
Проснувшись на следующее утро, Силуянов обнаружил себя уже на планете Гермиде в компании знаменитого гермидского профессора Ван-дер Граафа. Профессор поприветствовал гостя от лица всего населения планеты, после чего, по просьбе Севы, объяснил ему, где он находится и как сюда попал.
— Ваше пребывание на Гермиде продлится три дня. Ночью мы будем считывать из вашего мозга информацию для фондов библиотеки, а днем вы совершенно свободны, можете гулять по городу или отправиться в путешествие, заблудиться у нас невозможно, так что чувствуйте себя, как дома.
Силуянов не возражал. Узнав, что его в целости и сохранности доставят домой, он перестал беспокоиться за свою судьбу л только пожаловался профессору на состояние здоровья. Ван-дер Грааф подробно расспросил Севу о его ощущениях и сейчас же пригласил известного гермидского биолога Гей-Люссака. Минут десять они колдовали в соседней комнате над какой-то машиной, после чего профессор принес Севе блюдо квашеной капусты и стакан рассолу.
Ободренный Силуянов принялся за еду, он хотел было попросить и опохмелиться, но постеснялся. Вздремнув затем еще несколько часов, он, наконец, почувствовал себя лучше и ^ышел на улицу подышать воздухом.