Ночью воет стужа,
Уж он меня,
Сиротку бы, согрел!”
Она поёт,
И жалоба простая,
В метель светла
Да и в грозу светла,
Колосьями
Из бездны прорастая,
На храмах
Трогает колокола!..
И звонницы
Ей отвечают строго,
И нам велят
Брататься и беречь:
И честь,
И совесть,
Родину
И Бога,
Молитву колыбельную
И меч!
3
Из моря — нефть,
А золото — из сопки,
Из тундры — газ,
Из ледников — алмаз:
Россия вся
Превращена в раскопки
Мерзавцами,
Ограбившими нас.
Не зря
Посереди
Святых народов, —
Глянь на четыре
Жутких стороны:
Скелеты фабрик,
Остовы заводов...
И обелиски,
Ратники страны!
Старушке русской
Гость суёт гитару,
Американец,
Долларово свеж:
“Беры, а мне
Тавай твоя хибару, —
Я здрою здэс
Палшой, палшой котэж!”
Премьеры, президенты,
Встречи, речи,
На проводах паук —
Скрипит Чубайс,
И вымирать нас
Приглашает Тетчер,
Мадлен Олбрайт
И Кондализа Раис.
Мы сдали вдруг
Отечество уродам,
Мы наглость
Научились принимать:
Я виноват
Перед своим народом,
Перед тобой,
Моя седая мать!
Я виноват и вы,
Но вы, поверьте,
Я лишь её
Слезами окроплюсь,
И не боюсь я:
Ни суда,
Ни смерти,
Ни пыток,
Ни расстрелов
Не боюсь!
И слава обелисков
Не увянет,
Не смолкнет
Кровь героев,
потому
Еще не раз в просторе
Буря грянет,
Сметая
Наползающую тьму!..
Ночью, вдвоём с луною, они забредают на покинутое русское кладбище, вокруг которого сгасли и растворились в дождях и в буранах, в морозах серебристых и в зное золотом русские хутора и деревни, раскулаченные и околхозенные, осиротевшие от поборов и войн, целинных авралов и перестроечных нашествий.
Кресты скособочились, а гранитные плиты давно покачнулись. Бабушка ищет, но не видит, щупает тёплыми ладонями, но не касается — нет на кладбище креста отца её, нет на кладбище креста мужа её, нет на кладбище креста сына её!..
— Где могила отца? — спрашивает она у луны.
— Не знаю, милая! — луна отвечает.
— Где могила мужа моего? — спрашивает старуха.
— Не знаю, голубушка! — отвечает луна.
— А где могилка сыночка моего, где она, где она, укажи мне, лунушка!
— А спроси, милая, у журавлей улетающих!
— И они побрели дальше...
Так погибали поэты
Начал я напористо добиваться разрешения — взять в руки и прочитать “Дело Павла Васильева” ещё дотридцатилетним, а раскрыл страницы “дела” седым... И то — помог мне, тогда молодой сотрудник КГБ Саша Михайлов, нынешний генерал МВД, Александр Александрович Михайлов: он пособил.
И страшно было читать: два огромных тома, а в них — имена людей, благородных писателей, оклеветанных, уже после гибели, расстрела, Павла. Лицо Павла Васильева изуродованное пытками, перемазанное кровью отрицания и “признания” вины.
Вот Павел Васильев говорит: “Я, что вы захотите, то и подпишу, только перестаньте меня избивать и мучить!”.. И вот, опамятовшись, он, великий поэт у народа русского, да, да, великий, вновь отшвыривает садистские натиски палачей. Он — юный, сильный, умный, как Христос, невероятно красивый энергией дара, таланта, страсти, фантазией воображения и творческой памяти, вступает в неравную битву за собственную жизнь, в битву с подвальными, казнителями, геноцидниками русского народа.
На страницах — пятна запекшейся и выцветшей крови. Ой, много, много злой чепухи наболтала трусливая братия о бесстрашном певце! Как наболтала она о жизни и смерти Сергея Есенина. Но попробовали бы ретивые болтуны, безгрешные стукачи, попробовали бы сами выдержать схватку.
Но много и крылатых легенд сложили о Павле Васильеве его друзья верные и поэты, явившиеся в мир, когда кровавы волны затихли в нашей России на десятилетия, а, предрастрельные стихи Павла поднялись и зазвучали над нашими тропами и дорогами:
Снегири взлетают красногруды...
Скоро, скоро на беду мою
Я увижу волчьи изумруды
В нелюдимом северном краю.
Как можно поднять руку, револьвер, на такое чудо, крик неистовый такой, стон мученический, как? Но не успел Паша, кудрявый, да глазастый, красногрудых северных снегирей обласкать взглядом. Расстреляли!..
Листал, перелистывал я “Дело Павла Васильева” и на ресницы мои скатывались тихие слёзы. Но я ведь и сейчас, ведя строку за строкою по бумаге, почти реву над великолепными трагически беззаветными стихами русского национального гения, соловья неудержимого, пойманного христопродавцами и захлопнутого в смертельную клетку:
Будем мы печальны, одиноки
И пахучи, словно дикий мёд.
Незаметно все приблизит сроки,
Седина нам кудри обовьёт.
О, и следователи не подряд — звери. Тайно выносили из железной камеры золотисто-огненное слово поэта, в мир выпускали: и летело оно, звенело, плакало и народ православный ужасало пережитым. Ветер пороха и свинца ослеплял голубые очи поэта!..
И ты, уважаемый мною читатель, пропусти через сердце своё то, о чём сообщали нам здесь кратко, но вразумительно и скорбно, Владимир Гончаров и Владимир Нехотин, обнаружив неизвестное стихотворение Павла Васильева, узника геноцида над русским народом, обнаружив и расшифровав на материалах Фондов Центрального Архива ФСБ России:
Неужель правители не знают,
Принимая гордость за вражду,
Что пенькой поэта пеленают,
Руки ему крутят на беду.
Неужель им вовсе нету дела,
Что давно уж выцвели слова,
Воронью на рдость потускнела
Песни золотая булава.
Песнь моя! Ты кровью покормила
Всех врагов. В присутствии твоем
Принимаю звание громилы
Если рокот гуслей – это гром.
О чём говорить? Ну что он мог совершить антигосударственного, что? Разделили единый народ и единые народы на красных и белых: выгода от подобных иудовых разделений — неминуемая победа антирусских и антинародных мерзавцев — на все четыре стороны Российской Империи. Ведь и до сих пор мы — не примирились между собою. Гончаров и Нехотин правы: “О существовании впервые публикуемого здесь стихотворения Павла Васильева прежде известно не было. Оно отсутствует в “Списке стихотворений П. Васильева, не включенных в настоящее издание” в наиболее авторитетном собрании лирики Васильева в Большой серии “Библиотеки поэта” (Л., 1968), и никогда не упоминалась ни мемуаристами, ни хранителями архива поэта”.
Мы так разделены и рассорены, так обижены — красные на белых, а белые на красных, что столетие потребуется нам вместе, чтобы докопаться до страшной истины, замурованной в холмах архивных КГБ. У нас до сих пор есть люди, скулящие жалобно о памятнике палачу Феликсу Дзержинскому, сброшенному с площади в Москве. Дай им власть — расстрелы воскреснут.
Но я не защищаю реформаторов-предателей Горбачёва и Ельцина, я не умиляюсь перед гайдарами и черномырдинами, грефами и чубайсами, явлинскими и хакамадами, они — из команды современных дзержинских, ягод, ежовых, берий, только морят и уничтожают нас без расстрелов, уничтожают ценами на жильё и родную землю, на лекарство и на образование, уничтожают нас ни наркоманией и туберкулёзом, спидом и пьянкой.
Но давайте снова возвратимся к публикации Владимира Гончарова и его коллеги Владимира Нахотина. Спасибо им!
“5 февраля 1935 года начальник Секретно-политического отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР Г. А. Молчанов доложил наркому внутренних дел Г. Г. Ягоде “о продолжающихся антисоветских настроениях” поэта Павла Васильева, сопроводив свой рапорт заверенной копией собственноручно написанного Васильевым стихотворения “контрреволюционного характера”, добытого оперативным путем (местонахождение подлинника сейчас установить не удается, так что текст публикуется по этой копии). В рапорте Молчанов настаивал на необходимости “вновь, поставить вопрос об аресте Павла Васильева” и просил соответствующей санкции своего наркома”.
Ягода, однако, на это не пошел, наложив на рапорт резолюцию, вроде человечески сдержанную, предохраняющую гэбэшных псов от азартной их мании — стрелять и стрелять, кровавить и кровавить русский народ. Ягода самому в сей миг понравился. Наложил на рапорт резолюцию: “Надо подсобрать еще несколько стихотворений”. Было ли выполнено это поручение наркома — не известно, однако Васильев по-прежнему находился под контролем НКВД.
Так, три с лишним месяца спустя, 15 мая, помощник начальника 6 отделения Секретно-политического отдела Н. Х. Шиваров подготовил спецсообщение об “очередном дебоше, откровенно-контр-революционного, погромно-антисемитского характера” поэта Павла Васильева. Судя по документу, П. Васильев 14 мая вместе с поэтом И. Приблудным и третьим, неустановленным лицом, “вломившись в квартиру поэта Алтаузена... обрушился с контрреволюционной антисемитской бранью сперва по адресу Алтаузена, а затем по адресу поэтов-евреев... называл советских поэтов политическими проститутками”. П. Васильев также, якобы, “ткнул Алтаузена ногой в живот” (как вспоминали очевидцы, Васильев дал пощечину Алтаузену, оскорбительно отозвавшемуся о Наталье Кончаловской). Этот документ был доложен высшему руководству НКВД: Ягоде, его первому заместители Я. С. Агранову и второму заместителю наркома Г. Е. Прокофьеву.