Вскоре появилось “письмо-протест” ряда литераторов (Н. Асеева, А. Суркова, В. Инбер, Дж. Алтаузена, А. Безыменского и других) в адрес Президиума Союза советских писателей и в НКВД с требованием “принять решительные меры против хулигана Васильева”, опубликованное 24 мая в газете “Правда” с дополнительными подписями группы ленинградских поэтов.
Далее — Владимир Гончаров и Владимир Нехотин характеризуют письмо, в котором говорилось: “Опираясь на странную и неизвестно откуда идущую поддержку, этот человек совершенно безнаказанно делает все для того, чтобы своим поведением бросить вызов писательской общественности... Последние факты особенно разительны. Павел Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме по проезду художественного театра, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками...”
26 мая 1935 года Шиваров доложил Ягоде, Агранову и Прокофьеву о реакции литературной общественности на “дело Васильева”. Как следует из спецсообщения, инициаторы “письма-протеста” “ожидали, что последует немедленная изоляция Васильева. Тот факт, что она не последовала вызывает раздраженное недоумение... Спрашивают, почему за меньшее преступление был арестован и выслан Смеляков, бывший только “подкулачником”, а Васильеву — кулаку все прощается... Говорят о том, что если в ближайшее время не последуют, конкретные мероприятия в отношении Васильева, надо написать заявление лично тов. Сталину. Об этом говорили поэты-партийцы Сурков и Безыменский”.
Васильев, как известно, был в результате исключен из Союза писателей, а в июне 1935 года приговорен райсудом к заключению в ИТЛ за хулиганство; в марте 1936 года хлопотами своего влиятельного родственника И. М. Тройского он был досрочно освобожден. Впрочем, оставаться на свободе Павлу Васильеву было суждено не долго: 6 февраля 1937 года последовал новый арест, а 15 июля — двадцатиминутное заседание суда. В последнем слове Васильев просил дать ему возможность продолжить литературную работу. Военная коллегия Верховного суда вынесла поэту смертный приговор”.
Гончаров и Нехотин своими розысками архивных документов ещё острее и подробнее показали нам кровавые упражнения мерзавцев того чёрного времени: с одних трибун — призывы к строительству Магнитки и Кузбасса, а с других — “Становись к стенке!”. И — пули. И — пули. И всё — в русских, в красивых, верных, смелых, талантливых, нужных, дорогих и любимых?!..
Где их молодость?
Где их могилы?
Где их невесты и жёны?
Где их матери?
Где их отцы?
Где их братья и сестры?
А дети, дети, дети их где?
Ни одно имя страдальца и мученика, расстрелянного безвинно палачами, не исчезло из памяти русской, ни одно!.. Гражданская война унесла более 12 миллионов русских, которые рождены были растить хлеб, рожать детей, изобретать машины, защищать Россию в час и ж годы бедствий. Но от них избавились Ульяновы и Каменевы, Зиновьевы и Бронштейны, Дзержинские и Ягоды расстрелами и лагерями. Да будут они, Господи наш, прокляты!!!
Адольф Гитлер не по зарослям и ухабам прошёл до Сталинграда: Ульянов: и Зиновьевы, Троцкие и Свердловы, Дзержинские и Ежовы, Берии и Каменевы Ягоды и Кагановичи развернули перед фашистом готовый и широкий тракт:
“Иди на Россию!”
“Уничтожай русских!”..
Мне кажется — я, опираясь на документы, заключаю: Павла Васильева на расстрельном суде, последнем, уже не было. Внимательно и цепко оглядев тюремный клубящийся прах вокруг золотистоволосой головы былинного певца, перелистав “к нему вопросы” и “его ответы” им, я совершенно уверен: русский витязь, Богом на землю нашу посланный, уничтожен до суда. В сумерках ли... Ночью ли... На рассвете ли, когда огромная красная заря поднимается над милой измученной Россией, поднимается, поднимается, поднимается — сердце народа русского планетарно горит, в дали скифские кричит и светит, кричит и светит!...
Воронью на радость потускнела
Песни золотая булава.
Разве могли его женщины не любить? Разве могли его друзья не славить и забыть? И не о нём ли заря красная скорбит над седыми холмами?..
Я убеждён: сын Есенина, Юра, солдат несмышленый, — взятый подвальными псами по “Делу Павла Васильева, — уничтожен в камере Павла Васильева, из пистолета того же, лапою мародёрной, той же, тяжкая доля — слышать себя русским!..
А сам Есенин — убит или повесился, а?.. Кто дерзнул топнуть ногою, мол, да, убит, или, мол, да, повесился — подверг себя вечному непокою.
Иван Лысцов, возвещавший — Есенина ударили железным предметом, утюгом, по виску, незадолго до своей смерти — мне пожаловался как раз на конференции, посвящённой судьбе Есенина, пожаловался в ИМЛ, на втором этаже, в большом зале:
“Валь, не надо орать нам — убили, убили!.. Не надо могилку вскрывать! Надоедим — люди перестанут ходить к ней!..”
Что же? Мёртвые не лгут. Иван Лысцов погиб, а стон его бродит между нами, поэтами русскими. В октябре 1998 года в Тамбове мне Николай Алексеевич Никифоров передал несколько “незаштампованных” первых фотоснимков и рисунков с мёртвого Сергея Есенина, передал и фотоснимок конца отрезка той проклятой верёвки... Мне, Арсению Ларионову, Петру Проскурину, Аршаку Тер-Маркарьяну и Виктору Сошину передал.
Никифоров Николай Алексеевич — ходячая энциклопедия, история. Мы, участники литературного праздника на Тамбовщине, посвящённого поэту Вячеславу Богданову, слушали в доме братьев Ладыгиных восьмидесятилетнего собирателя, сказочника, мудреца Никифорова: его встречи с Бурдюками. А Давид Бурдюк даже усыновил подростка Колю. Никифоров — крупный человек-изучатель советского литературного периода.
А Сергей Есенин — его кумир. Отрезок конца верёвки “приехал” к ним, в Россию, из Америки. А верёвка — с чемодана Есенина, вернувшегося на Родину из США тогда, в годы двадцатые. Но и теперь без США сложно погибнуть человеку и даже стране... Мир США подконтролен.
Конец той верёвки — змея медяная. Змея — медянка. Змея — игольчатое жало. Змея — смерть!.. Серо-пепельный жгут, свинцовый шнур, дымчатое ожерелье, удавка, отлитая в пули, нанизанные на сверкающее жало гадюки чешуящейся на барханах всех пустынь...
О, здравствуйте, наши спорщики! Наши верные исследователи и последователи исследователей жизни, смерти и судьбы великого Сергея Есенина! С Новым 1999 Годом вас поздравляю! Мы-то с вами и сегодня знаем — как погибают русские беззащитные поэты!..
Снегири взлетают красногруды...
Скоро, скоро...
Нам ли с вами не зарыдать? То, задыхаясь бессмертной волею необъятных просторов скифских, то припадая белометельною головою к суворовским плитам гранитным бессонных обелисков славы русской, мы вновь и вновь — русские,”русские, русские! И вновь с нами — Есенин!..
Разберёмся во всём, что видели,
Что случилось, что сталось в стране,
И простим, где нас горько обидели,
По чужой и по нашей вине.
Ночью на покинутом том кладбище Есенин спрашивает:
— Тебя, Павел, расстреляли?
— Да, расстреляли меня, расстреляли! — отвечает ему Павел Васильев.
— И сынишку моего, Павел, тоже палачи расстреляли?
— Расстреляли, Сергей Александрович, расстреляли.
Будьте вы прокляты
Зачем суду Америки русское горе и русская правда? 60 тысяч ребятишек вывезли от нас, 60 тысяч вывезли за границу!
Алеша, ребенок, брошенный в нищету в России, сгодился “на запчасти” в США.
Кремлевские воротилы землю у нас почти отобрали земли с крестами и обелисками наших отцов и дедов, а детей России разве они пощадят?
Покупая, продают. Продавая, убивают.
1
Ты прости нас, Алешенька,
Мальчик, сиротка, прости, —
Твоя мамка в беде,
Да ведь как в нищете не споткнуться?
Столько нынче мелькает
Детишек таких на пути,
Чтоб в трущобах подвальных
Им в радужный сон окунуться!
Всю Россию ограбила
Банда распутных чинуш,
Эти твари и сердце,
Ликуя, на доллар сменили, -
Секс на сценах!..
И пляска!..
И траурный гибельный туш
Исполняют холопы,
От рвения в поте и в мыле.
Ты прости нас, Алеша,
Купила тебя сатана
И убила тебя!
И твое
соловьиное тело
На запчасти на рынке
Удачливо сбыла она,
И ее оправдали
Лжецы на суде оголтело.
2
Дескать, мальчик больной,
Генетический, дескать, алкаш,
Психопат!..
О, Америка,
Ты ли, жандарм революций,
Не кровавила мир
И народ ты ль не грабила наш, -
Сколько стран тебе
В спину техасскую
Гневно плюются?!..
Ты прости нас, Алеша,
В Рязани поет соловей,
А кремлевцы заткнули
Икрою лососевой уши,
Ты прости нас, Алеша,
С безбожною мамой своей,
Ей и нам невзначай
Растоптали