Маленькая комнатка в квартире на Обводном. Крепкий седой бородатый мужик (именно так я его воспринял) лет сорока пяти. Несколько секунд — пристальный, изучающий взгляд поверх очков.
— «Проходи, ложись на диван», — достает из ящика какие-то странные приборы, надевает на меня резиновую шапочку как для энцефалографии, закрепляет два электрода на правой стороне головы — один на лбу, другой на затылке. Все это без объяснений и без вопросов. Я ничего не понимаю. Начинает бешено колотиться сердце.
— «Чего испугался — то?», — с презрительной интонацией.
Не зная, чего ответить, бормочу чего-то вроде:
— «Неужели я теперь изменюсь?»
У Александра Павловича аж провод выпадает из рук:
— «Да пошел ты на хуй! Ты зачем сюда пришел?», — берет меня за руку и присвистывает, нащупав пульс:
— «Ишь ты! Ну ты и мудак! Редко такого встретишь. Ну да ладно, — хер с тобой (лицо его принимает скучное выражение — мол придется теперь нянчиться с этим идиотиком), — рассказывай, что пожрать любишь».
— ???
— «Ну представь, что накрываешь себе праздничный стол и можешь поставить туда все, что пожелаешь. Осетринку, да? Поросеночка подрумяненного, так, чего еще?»
Неожиданный поворот темы и все манеры поведения Александра Павловича производят на меня отрезвляющее действие. Неожиданно я полностью расслабляюсь и, входя во вкус, накрываю воображаемый стол.
Он тем временем включает прибор, устанавливает стрелку на какой-то отметке, затем несколько секунд внимательно смотрит на меня. Под электродами появляется ощущение пощипывания, к которому я скоро привыкаю; больше ничего особенного не происходит.
Принцип действия прибора мне объяснил через год Георгий Владимирович. Я не буду подробно его описывать, так как это потребует углубления в нейрофизиологию. А, если в нескольких словах, то подбирается определенная частота тока низкого напряжения, для стимуляции определенных зон правого полушария мозга. Это дает одновременно несколько эффектов. Во-первых, выравнивается активность работы полушарий (в частности, в моем случае правое полушарие было заторможенным, именно поэтому работа шла с ним); во-вторых, происходит позитивизация эмоционального фона; в третьих, все, что происходит во время работы с прибором, закрепляется и усиливается, — вся информация мгновенно попадает в долгосрочную память, а это — важнейшее условие для мощного научения, — удается за короткий срок усвоить очень большой объем информации, которая будет обрабатываться еще несколько лет.
Включив прибор, Александр Павлович заметно подобрел, — то прохаживаясь по комнатке, то усаживаясь на край стола или в кресло, он поминутно потягивался, позевывал, кряхтел, посмеивался, почесывался, что называется, во всех местах и все это время рассказывал пикантные истории из своей жизни, периодически намекая мне, что я редкостный мудак. Я уже совершенно расслабился и, спустя несколько времени, весело смеялся. С тем, что я мудак, я был полностью согласен, более того, я вдруг почувствовал, что Александр Павлович ни о чем не расспрашивает меня, потому что каким-то образом знает все, что я мог бы ему о себе рассказать, знает даже больше того. Как бы вдруг прочитав мои мысли, он посерьезнел и сказал, тыча в мою сторону пальцем:
— «Ты — как раз мой случай. Я уже несколько лет в основном с такими пиздюками — маменькиными сыночками работаю. Боишься, наверное, всего на свете, верно? Короче — полный пердомонокль! Ладно, будем делать из тебя мужика!»
В тот раз он дал мне задание выбрать любую сложную ситуацию, которую мне надо решить и сделать из нее «мультик с изюминкой», а затем несколько раз «прогнать» этот мультик, сначала здесь, с прибором, а потом дома.
— «Представь, к примеру, что тебе нужно попросить что-то, а то и потребовать у человека, которого ты стесняешься, боишься, у какого-то там авторитета. Ну и вложи этот сюжет в мультик, типа ты — Красная Шапочка, идешь по лесу с корзинкой пирожков и кузовком масла (на этом месте он хитро прищурился, а я затрясся от хохота: этот «кузовок масла» оказался действительно «изюминкой»!), навстречу тебе Серый Волк, — ну как образ того, кого ты стесняешься и боишься, и вот тебе нужно что-то от него, — короче сочиняй сам».
Было символично и забавно, что он предложил мне образ Красной Шапочки. С течением времени я перешел от него к образу Иванушки Дурачка и другим, более мужественным персонажам. В качестве «изюминки» выступали то расстегнутая ширинка, то дрочильная машинка, то еще что-нибудь, что пускалось в ход в самый ответственный момент и полностью обесценивало страх, тревогу или стеснение.
Мы встречались раз десять за два месяца. Каждый раз какая-то тема прорабатывалась с прибором, потом следовало задание на дом, с возрастающей раз от раза степенью сложности. Все, что происходило при встрече, сопровождалось неизменными приколами, как правило, с отборным и очень сочным матом. Довольно много времени мы посвятили страхам и теме смерти. Излюбленным приемом Александра Павловича было что-то типа:
— «Ну вот представь, идешь ты где-то в незнакомом угрюмом месте. Представил? Ну вот. И вдруг тебе становится страшно. Так страшно, что не приведи Господь». — Дождавшись, когда я войду в переживание и меня слегка затрясет, он продолжал — «И вот тебе уже полная хана, и тут у тебя бах —…эрекция, — аж ширинка лопается. И ты как побежишь, как побежишь! А член-то из штанов выскочил и болтается — туда-сюда, туда-сюда…» — К этому моменту меня уже скручивали спазмы хохота.
Или:
— «Ну вот, наконец таки, помер ты, — что называется преставился. И лежишь, как подобает покойнику, в церкви, а вокруг поп ходит и кадилом машет. Но ведь ты, мерзавец, перед смертью, со страху-то обосрался, — и вонища стоит такая, что хоть вон выбегай!» — Тут он демонстративно морщится, затыкает нос, машет рукой, как бы отбиваясь от запаха — «Фу, блин, фу, ну и вонь, брррр:, да ну тебя на хуй!» — Александр Павлович даже отпрыгивает в сторону, как будто это все и впрямь происходит, а я хохочу до слез.
Последние домашние задания были для меня на самом деле серьезными испытаниями. Будучи учеником нерадивым я в некоторых случаях умудрился схалтурить. Так, одно из заданий было — изменить жене. Мотивировал он это тем, что такие мальчики, как я, лет до тридцати сидят себе возле юбки жены, а потом глядишь, — начинают из своего «окопчика» высовываться, да как осмелеют, да как загуляют: А жене то уже некуда деться, — тут и ребенок и проблемы всякие. Вот и получаются различные драмы. Так что нужно это все пройти сейчас, пока дело еще поправимо.
Это задание оказалось запредельным. Мне тогда и познакомиться-то с девушкой было ой как трудно — стеснялся, комплексовал и все такое. А тут — изменить жене! В общем хватило меня на то, чтобы с грехом пополам познакомиться с какой-то десятиклассницей. Александр Павлович долго прикалывался надо мной, а потом махнул рукой:
— «Хрен с тобой. Останется это за тобой как должок…».
Затем мне нужно было выделить целый день на то, чтобы посетить крематорий, поприсутствовать на нескольких церемониях прощания с покойным, пристраиваясь то к одной, то к другой процессии, вообще побыть несколько часов в тамошней атмосфере, прочувствовать настроение, погулять по колумбарию, размышляя о жизни и смерти, и не уходить, пока не попривыкну. Переживание тогда было для меня потрясающим. Как только я прибыл в крематорий, у меня сразу же «зачесались пятки» и я решил без промедления смыться оттуда и «Бог с ним, с этим заданием!». Я бы, наверное так и сделал, если бы, по случайности, не возникли проблемы с транспортом — отменили несколько автобусов подряд и мне пришлось, в самом паршивом настроении прогуляться по колумбарию — площадке с огромными вереницами маленьких ячеек с урнами, — это напоминало соты: Жутковато, но я начал прокручивать «мультик с изюминкой» и постепенно попривык, и вдруг накатило настроение торжественности и умиротворения. Потом я пристроился к длинной процессии, — в тот день кремировали какого-то академика…
На следующий день я был с утра уже у Александра Павловича. Он встретил меня очень серьезно, взгляд его был тих и дружелюбен, он не прикалывался и не обзывался, — я понял, что он заметил, как во мне что-то изменилось.
Последнее задание было самым трудным, — мне нужно было вечером поехать загород (был конец марта и везде еще лежал снег) и провести ночь в глухом лесу, вдали от всяческого жилья. Это может показаться смешным заданием, посильным для любого подростка, но для меня тогдашнего оно казалось за пределами возможного. Погоревав немного и смирившись со своей судьбой, я собрал рюкзак, взял лыжи и поехал. Часов до трех ночи я кое-как держался, потом необъяснимый страх накатился лавиной. Помню, как бегал я, гонимый этим страхом, по ночному лесу, совершенно потеряв ориентацию и направление, затем провалился в неглубокую полынью, где остались с тех пор мои лыжи и рюкзак, потом еще часа два я бегал, весь промокший, уже не чувствуя страха — просто в каком-то отупении, пока не наткнулся на поселок, где светилось единственное окно. Туда я и постучал: открыл мне взлохмаченный мужик с безумными глазами, не спросил ни слова, налил чаю, а сам уставился в телевизор, где (в пять часов утра!) показывали единственную картинку — черно-белую сетку. Так, уставившись в эту сетку, мы просидели до шести утра и, когда телевизор заиграл гимн Советского Союза, я тихонько вышел и направился, еще не высохший, к первой электричке. Александр Павлович сказал тогда, что экзамен он этот, хотя и на три с минусом, но все же принимает.