Старобинец Анна Альфредовна - Семья стр 5.

Дима отправил Лизе SMS (“privet! nikogo ne nashel, nichego ne vspomnil, tseluyu, edu domoy”) и не спеша побрел в сторону вокзала. По доро­ге зашел в зоопарк, посмотреть на своих люби­мых птиц.

Несколько бакланов грустно прохаживались туда-сюда, рассеянно ковырялись клювом в воде. Метрах в десяти от них стояли зачем-то огромные зеркала.

– Отойдите, не мешайте съемке! – Чья-то уве­ренная рука отодвинула Диму в сторону.

На Димино место встал плотный невысокий человек в очках, с микрофоном. Рядом пристро­ился второй, с камерой.

– Прекрасная птица баклан – гордость Рос­товского зоопарка, – елейным голосом сообщил человек в очках. – Но беда в том, что в неволе от нее очень сложно получить потомство. Ведь бакланы размножаются только в колониях. Двадцать птиц – это не колония. Для колонии требуется хотя бы сто. Для того чтобы создать у бакланов ощущение большой колонии, руко­водство зоопарка установило для них зеркала. Будем надеяться, что благодаря этому прекрас­ная птица баклан в скором времени даст зоопар­ку потомство.

Диме стало жалко бакланов. Они явно чув­ствовали себя очень неуютно, затравленно ози­рались на мужичка с микрофоном и совсем не хотели давать потомство. На зеркала бакланы смотрели совершенно безразлично и, судя по всему, просто их не замечали. А может быть, отказывались считать собственные отражения соседями по колонии.

Как только поезд тронулся, зачирикал мо­бильный. Звонила подруга Лизы: совершенно замогильным голосом она сообщила, что у Лизы начались преждевременные роды и ее отвезли рожать в роддом № 16.

– Скажи ей, что я приезжаю завтра! – заорал Дима. – Завтра!

Связь прервалась. Он посидел немного в купе и поплелся в вагон-ресторан за сигаретами.

Дима зашел в тамбур, прислонился к стене и глубоко затянулся. В привычной тамбурной затхлости отчетливо чувствовался какой-то еще, совсем неуместный здесь запах.

Она стояла в тамбуре и курила. Рыжая де­вушка, та самая. Дима бросил недокуренную сигарету на пол.

– Ну, привет, – процедил сквозь зубы, по воз­можности угрожающе. – Давно не виделись.

Шумно шагнул к ней, вцепился рукой в ры­жие патлы, прижал к зарешеченному окну:

– Ты какого черта тут делаешь?

– Я… тут работаю… на этом маршруте… пусти!

– Деньги отдавай, сука… и все остальное. – Дима налег сильнее.

– Денег уже нет, – не слишком испуганно от­ветила Рыжая. – А все остальное отдам! Только сначала пусти!

Дима ослабил хватку и отошел на шаг.

– Ребята-а-а! – истошно заорала Рыжая.

В тамбур оперативно ворвались двое смуглых крепышей; один галантно обнял ее за плечи, второй с ходу двинул Диме в нос. Поезд в этот момент качнуло, и Дима тяжело повалился на заплеванный бурый пол.

– Завтра я тебе все отдам! – весело засмея­лась Рыжая, выскакивая из тамбура. Крепыши остались.

Дима размазал по подбородку кровь и стал, пыхтя, подниматься на ноги. Толстая резиновая подошва, с узором в елочку, на секунду мельк­нула перед глазами и смачно впечаталась в лоб. Дима снова повалился на спину. Тот, что обни­мал Рыжую, присел рядом с Димой на корточ­ки, ловко извлек из его кармана мобильный. Потом сказал:

– Сиди тихо.

Дверь тамбура с грохотом захлопнулась. Дима еще с минуту посидел тихо и уполз в туа­лет смывать кровь.

***

Маленькая миловидная медсестра с прыщи­ками на носу снова испуганно покосилась на Димину разбитую физиономию и снова зашебуршалась в бумажках:

– Нет, точно нет.

Елизавету Геннадьевну Прокопец в роддом № 16 не привозили. Дима вышел на улицу и со­брался было звонить Лизиной подруге, но по­нял, что номер ее телефона исчез вместе с мо­бильным.

– Два пять семь. Черт, два пять семь, – вслух сказал Дима.

Код не срабатывал. Наконец из подъезда вышла старушка, ойкнула, посмотрев на Диму. Дима отодвинул ее в сторону и ломанулся внутрь. Подошел к своей квартире и с изумле­нием уставился на новенькую железную дверь. На всякий случай ковырнул в скважине клю­чом. Ключ не подошел. Дверь, впрочем, откры­лась – изнутри. На лестничную клетку недру­желюбно шагнула толстая лоснящаяся туша в тельняшке.

– Я вас слушаю, – мрачно сказала туша и уг­рожающе почесала шерсть на груди, под поло­сатой тканью. Дима аккуратно заглянул туше за спину, в дверной проем. Незнакомые обои с фиолетовыми ромбиками.

Только после того, как алкоголик Гриша заве­рил Диму, что год назад завязал, и попросил “ему не тыкать”; после того, как Дима безрезультатно сходил по всем известным ему адресам и столь же безрезультатно позвонил по всем известным телефонам, – только после этого Дима пришел в милицию и заявил, что у него пропала жена.

– Да какая у тебя, на хуй, жена? – монотонно повторил потный усатый мент.

– Где твоя регистрация? Кто тебя нанял рас­клеивать эти объявления? – Второй мент, лы­сый, с густыми черными бровями, аккуратно выложил перед Димой его паспорт с ростов­ской пропиской и знакомое “Вам не с кем поде­литься проблемами? Вас посещают страшные фантазии? Вы не тот человек…”.

– Из-за тебя, сука, женщину изнасиловали! – взревел усатый и швырнул поверх объявления фотографию. На фотографии красовалась, вся в синяках и ушибах, дама, которая хотела воспи­тать дога.

Били долго, до вечера, но в итоге все-таки отпустили. Полуживой, Дима добрался до Кур­ского вокзала и купил билет в Ростов-на-Дону.

– Ну вот и папа вернулся, – сказала Катя и сунула Диме в руки визжащий, дрыгающийся сверток. – А что так долго? Очередь была? И что у тебя с лицом?

Миттель равнодушно обнюхал Димину шта­нину. Сверток неожиданно замолчал. Малень­кое красное лицо судорожно сморщилось, по­том разгладилось, и на Диму без всякого выра­жения уставились воспаленные равнодушные глаза.

– А у нас – диатез, – сообщила Катя. – Ужи­нать будешь?

Ночью Дима долго ворочался на узкой кро­вати. С отвращением упирался лбом в чужое, с резким запахом чужого пота, Катино плечо. Наконец устроился, ровно задышал.

Во сне он увидел Лизу. Худую, длинноногую, грустную, бледную. В руках у нее был аккурат­но завернутый в детское одеяльце игрушечный младенец. Неподвижный резиновый пупс с вос­ковым лицом и красными кругляшами щек.

Она качала его на руках, быстро-быстро, со странным деревянным скрипом.

– Тебе надо петли смазать, – тоскливо, чуть не плача от нежности, говорил ей Дима.

Она не слышала. Она качала ребенка и все повторяла:

– Дима, возвращайся. Дима, приезжай.