Всего за 199 руб. Купить полную версию
Опустел городок. Почтальон хоть раз в неделю пройдет, а то на дороге никого и не увидишь. Дом теперь на Молли держится. Хорошо еще, шестнадцатилетняя Баппи, девушка дельная, матери помогает. От Люси не дождешься. Эта бесстыдница в короткой юбке только и знает, что по улицам бегать! Патлы распустит и несется прочь — только пятки сверкают. Подружка ее по школе, Кора, такая же коза, через три дома живет. Все шушукаются, все в кино шастают. А что в этом кино? Грех один. Придет девка домой, лицо блаженное. Помолиться забудет, так в постель и бухнется. Под подушкой не святых угодников хранит — фотокарточки кривляк, актеров, прости господи. И что у нее на уме — не поймешь. Иной раз пнем на дороге застынет — не видит, не слышит, что хочешь с ней делай. А уж охотники найдутся…
Молли Джонсон, пышная южанка, зыркнула на младшую дочь из-под повязанной до бровей темной косынки. Смазливая, ничего не скажешь, лицом в Питера. Он, хоть и одноглазый с детства, а когда в женихах ходил, статью отличался и лицом хорош был. Это уж потом, как вареный картофель под солнцем, скукожился, покраснел, и глаз вроде цвет потерял, заслезился. И не скажешь, что Люси его дочь. Ладненькая, тонюсенькая, как прутик, так и гнется. Это ничего, пройдет: троих родит — раздобреет. И лицо правильно оформится, в толщину разойдется. Только бы мужей девкам подыскать положительных. Не из нынешних шалопаев, что церковь за версту обходят. Господь щедр, он даже такое низкое животное, как мужик, облагородить может. Воздержанием, постом и молитвой.
Молли Джонсон не выносила мужчин. Хоть и вышла замуж удачно, да семь раз рожала от мужа, но жизнь повидала, не слепая же. Все беды от этого бесовского племени: насильники, обманщики и мерзавцы. Никто и спорить не станет. Хорошо, женщина мудрая все сама поймет, а для девок — один соблазн. Им в воспитании твердая рука нужна. Отец Паркенсен — приходской священник — вот человек был! Придет и весь вечер сидит, разговоры благостные заводит, детей наставляет. Но вот же потеря — схоронили его второй год как. И прислали кого? Оболтуса, едва из семинарии. Сам тощенький, голосок козлиный — чего от такого ждать? Такой и сам на соблазн падок — на службе глазами в молодых девок стреляет…
— Мам, картошка сварилась, салат я сделала. Ты фасоль дочистишь? Мне к Коре надо сбегать, по занятиям спросить. Задание по счету очень сложное задали! — Люси как ветром сдуло.
— Платком хоть накройся! — вслед дочери крикнула Молли, и плохие предчувствия в который раз омрачили ее сердце.
Люси убегала словно в другой мир. Во времена Великой депрессии в Америке экран и шоу-бизнес служили лишь одной цели — развлечениям. Как раз в то время Голливуд и окрестили «фабрикой грез». На экране поселились сны, сказки, заслонявшие тяжкую реальность. В это зазеркалье и рвалась Люси.
Время шло, а Молли так и сидела за потемневшим столом, перебирая овощи заскорузлыми пальцами. Готовить было уже некому — она осталась одна.
Через два года после того, как грянул кризис, жизнь вроде стала полегче. Рузвельт страну вытащил, дай ему бог здоровья. Табачная фабрика поднялась — сырье только подавай. Баппи хорошо вышла замуж, за серьезного человека, в Нью-Йорк. Можно было б еще спокойно пожить. Да вот беда: муж, царствие ему небесное, ни с того ни с сего сел на пороге, побагровел, ойкнул и повалился, словно тюфяк…
Люси, как семнадцатый день рождения справила, объявила, что намерена специальность получить. Вместе с Корой отправилась в городок Вильсон на курсы секретарш. Там, поди, мужиков полно и каждый норовит под юбку залезть, но разве она мать послушает?
«Пресвятая Дева Мария, укрепи неразумную в праведности. Помоги сохранить чистоту тела и духа»… — Молли стояла на коленях в своей комнатке перед горящими свечами. То плакала, то молилась. Хотела было подняться — колени не послушались. До полуночи пролежала на половичке, потом, цепляясь за кровать, все же поднялась. Праведная жизнь прожита, а награда где?
«Сытный ужин, теплый дом, жизнь как миг мы проживем…»
Дощатый низкий дом грелся под июльским по — луденным солнцем. Совсем не ко времени разорался обалдевший петух, восседавший на оглобле бесколесой телеги и встряхивающий радужно-медным оперением. В маленькой комнате было распахнуто окно. Вокруг лампы на потолке кружили бестолковые мухи. За окном — пыльные кусты и широкая улица, усеянная коровьими лепешками. Вильсон — та еще дыра, не лучше Смитфилда. Ну центр был более-менее — магазин стеклянный, мэрия и киношка. А вокруг застойное болото. Не часто услышишь на улице велосипедный звонок, а уж проезжающая машина — событие. Утром и вечером мычало и позвякивало колокольчиками стадо коров. У хозяйки, сдавшей комнату девушкам, имелось куриное хозяйство, и иногда им даже перепадали битые яйца, но от запаха куриного помета деться было некуда. Зато комната почти ничего не стоила, если не лениться и в курятнике часок граблями помахать.
На курсах секретарш учились восемнадцать клуш, собравшихся из окрестных городков. Деревенщина, ржали по любому поводу да жопами вертели. Чесноком от них так и перло, а разговоры были только о танцульках: «Дансинг! дансинг!» Но имелось кино. И свобода! И никто не орал вслед: «Куда тебя понесло, лахудра!»
Две девушки лежали поперек железной кровати, задрав ноги на стену. Одна пара ног — с большими мосластыми ступнями, смуглыми и жилистыми, как у футболиста — принадлежала Коре. Дочь голландца и метиски с индейской кровью, она взяла от своих родителей самое плохое: мощный орлиный нос, плоское долговязое тело, вылупленные коровьи глаза и желтый цвет кожи… Обладательницей других ножек — загорелых и изящно слепленных — была Люси. Здесь совсем иные «лекала», иной подход к делу — художественный. Груди под легкой майкой походили на бокалы, тяжелые волосы падали с кровати чуть не на пол, кожа была цвета клубники со сливками и высшего качества выделки. Под боком у Люси стояла коробка разноцветных леденцов. Подруги грызли их словно семечки.
— Я тебе скажу: в этой дыре нам женихов не найти, — подвела итог бесконечной беседе Кора. Ей удавалось лежа накручивать на тряпочки прямые и жесткие, как у индейцев, волосы.
— Сдались они мне, женихи эти! Тьфу, даже смотреть противно. В субботу в клубе подвалил ко мне этот здешний красавчик с бензоколонки. Артур он, видите ли. Танцуем, а он рукой по заду мне шарит. Умный нашелся! Ну я сняла туфлю, да как врежу ему по уху! Больше не полезет.
— И зря! Зря разбрасываешься. Ты б его нежностью приручила. У него авто потрясное, красное и фары светят — жуть прямо. Папаня бензоколонку держит, значит, перспективы есть.
— В этом авто он разных девок катает, набьет, как огурцов в бочку, и потом всех перетрахает. — Люси хрустнула леденцом. — Не по мне конь.
— Понятно. Тебе из графьев подавай. Твоя мамаша божественными запретами все мозги тебе запудрила. Новых платьев тебе лет пять не покупала — все в обносках Баппи ходила. Ты хоть помнишь, каким мылом мылась? Самым дешевым, больничным. Бр-р! Вонища, как от шофера грузовика. О косметике даже думать не могла. Такая, прям, твоя Молли праведница. Ха! И чем это, интересно, Деве Марии средства гигиены помешали?
— Нужна она мне, твоя косметика! — Люси зевнула, опустила на глаза черную бахрому ресниц и задумалась. — А духов хороших хочется. Набегаешься, пропотеешь и вдруг… вдруг он явится! Ты — пшик-пшик! И словно роза.
— Ага, жди, явится. Прямо из Голливуда на белом «роллсе». Им там своих мочалок не хватает. Нужны такие, что от пота духами поливаются. — Кора читала журналы для женщин, следила за новостями парфюмерии и знала о разных способах совершенствования фигуры. — От пота есть специальные протирки. Лежать ногами вверх надо не меньше двух часов в день — щиколотки станут тоньше, да и волосы на икрах поредеют, а может, и совсем вылезут.
— Ладно, мои ноги уже совершенство! — Люси вскочила, открыла тумбочку. На пол посыпались мелочи, упала и закатилась под кровать склянка с кремом.
— Тратишь деньги на всякое дерьмо. Баночки, скляночки…
Достав коробку с иголками и нитками, Люси задумалась над продырявленным чулком: штопать или выкинуть?
— Все жалуешься! А что у тебя дома-то было? Из книг — одна Библия. Из удовольствий — радиоприемник. А матушка не переставая зудела: «Это нельзя, то нельзя, на мужчин не смотреть, в кино не ходить, волосы не распускать!» Ей бы лучше такую красотулю, как я, иметь. Никто б не покусился. — Кора села, зашмыгала носом, звучно высморкалась в простыню. — Думаешь, я не вижу… все только на тебя и пялятся!
— Ну и бери их себе! Мне такого барахла не надо.
— Как же, принца жди, как в кино. Всю цветами забросает и увезет в свой замок для вечной прекрасной любви! — Кора отрезала кусок хлеба и, густо намазав джемом, жадно впилась в него крупными лошадиными зубами. — Меня тогда не забудь. Будем у бассейна сидеть и опахалами обмахиваться.