Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Утром Никита с Ванюшей еще только к лекарне подошли, а подьячий уже у двери их дожидался.
– Не передумал? – спросил его Никита.
– Да ни в жисть!
– Тогда идем.
Подьячий разделся, разулся и взгромоздился на стол.
Никита маску ватную на лицо ему положил, Ванюшке сказал: «Пятьдесят капель капни. Считать-то умеешь?»
– В школу при церкви ходил, умею.
Но Никита его контролировал.
Эфир парень отсчитал добросовестно, до капли.
– Теперь ты считай! – распорядился Никита, обращаясь к подьячему.
Подьячий уснул быстро – уже на счете «пять».
Пока он считал, оба вымыли руки, тампоном с переваром обработали живот. Никита ланцетом кольнул кожу.
Ванюшка удивился:
– Зачем? Проверяешь, острый ли?
– Нет. Если наркоз еще не подействовал, кожа отреагирует, дернется. А он лежит спокойно. Приступаем.
Он разрезал кожу и вправил кишечник в брюшную полость. Грыжа была такой огромной, что только кожа прикрывала кишечник, мышцы просто разошлись. Терпелив подьячий, как он только жил с таким дефектом?
Никита свел края мышц, дважды послойно их ушил, чтобы в дальнейшем дефект не проявился снова, затем ушил рану, обработал самогоном и перевязал.
Подьячий операцию перенес неплохо, через четверть часа пришел в себя, застонал.
– Иван, помоги перенести его на кровать.
Бережно, как стеклянный сосуд, они перенесли пациента, уложили.
В Москве, как и в некоторых крупных городах, существовали «лечцы», причем специализировались они на отдельных заболеваниях. Были камчужные, лечившие суставы; были кильные мастера, вправлявшие грыжи; чечуйные, лечившие геморрой; чекучинные, пытавшиеся лечить сифилис препаратами ртути и мышьяка. Больше всего было травников. Они брались за все и с переменным успехом.
Непосредственно царя пользовал английский «дохтур», англичанин Самюэль Коллинз, частенько пускавший Алексею Михайловичу кровь от всех болезней. Для царского двора было еще два-три «дохтура» – обязательно иностранца, и четыре аптекаря, готовивших мази, микстуры и отвары трав.
Первая медицинская школа была открыта при Аптекарском приказе в 1654 году. В ней готовили аптекарей, костоправов и хирургов. Первый выпуск из тридцати человек в 1660 году был направлен в разные российские города.
Учили по переводным книгам, вроде «Анатомии» А. Везалия, «Травнику» Диоскарида или «Прохладному вертограду» – своду медицинских знаний.
Бояре имели право консультироваться у «дохтуров» царского двора редко и только с соизволения царя. Сам же государь, несмотря на частые кровопускания, имел лицо полное и румяное, голубые глаза, русую бородку и осанистую фигуру. Три раза в неделю он постился, ходил в церковь, где ежедневно отбивал до тысячи поклонов. Он души не чаял в охоте – особенно в соколиной. Женат был дважды, от жен имел тринадцать детей, большинство из которых умерло во младенчестве от болезней. Прозвище имел «Тишайший», хотя был вспыльчив и иногда гневался, но быстро отходил. Тем не менее покладистым он был не всегда. При подавлении мятежа Стеньки Разина были казнены, сосланы в Сибирь с вырыванием ноздрей и битьем батогами десятки тысяч человек. И Соляные бунты при нем были, и Медные. Однако массовых и жестоких казней, как Иоанн Васильевич, получивший прозвание «Грозный», он не устраивал.
Как всегда после эфира, у больных кружилась голова, их тошнило. Но подьячий держался молодцом. Он постанывал сквозь зубы и только просил пить. Никита ему в питье не отказывал: кишечник не затронут – пусть пьет вдоволь, быстрее эфир из организма выйдет.
За пациентом он наблюдал до ночи, а на ночь оставил дежурным Ванюшку.
– Приглядывай. Все должно быть хорошо – но мало ли… Если что случится – за мной беги, понял?
– Понял, – Ванюшка был горд оказанным доверием.
Через пару дней подьячий уже стал ходить по палате. Ну до чего же терпеливый и жилистый попался мужик!
На четвертый день он подошел к Никите:
– Сколько я должен?
– Алтын.
– Всего-то? Я слышал, с других серебром берешь.
– Они бояре. Свои земли, крепостные… А ты человек служивый, откуда богатству взяться?
– Золотые слова! – восхитился подьячий. – Я за тебя Святому Пантелеймону свечку поставлю! От меня низкий поклон и от семьи – супружницы и деток.
– А сколько их у тебя?
– Семеро. Всех кормить-поить, одевать-обувать надо, а кормилец я один. Выручил ты меня. А то ведь ни дров дома наколоть, ни забор подправить. Кила проклятая мешала.
– Сильно не пупочь, а то с другой стороны вылезти может.
– Теперь поостерегусь! – Подьячий выложил деньги.
– Ты вот что, Тимофей. Можешь к семье идти. Каждый день на перевязки ходить будешь. Дня через три-четыре швы снимем. Только про цену никому не говори, сам понимаешь – богатые должны платить больше бедных.
– Не сомневайся, все выполню. Дай Бог тебе здоровья!
Понемногу слухи о лекаре Никите расходились по Москве. Пациентов прибавлялось, а вместе с ними – работы, и, что скрывать – денег.
Как-то вечером, сидя за ужином, князь заметил:
– Ты бы пояс купил, Никита, да нож.
– Зачем он мне? Мне ножей в лекарне хватает, – отшутился Никита.
– Без ножа простолюдины ходят и холопы. Нож – это своего рода знак, статус.
Вот те на! Никита об этом как-то не задумывался. А надо было. Не на пустом месте поговорка родилась «По одежке встречают». Боярина по одежде видно, по свите. Так же и купца, ремесленника. Хоть и богат купец был, а шапку бобровую надевать не смел, она только боярину положена. А плащ красный – корзно – мог носить только князь. Много было условностей в этом мире.
Вот только жизнь человеческая ценилась невысоко. Муж мог убить жену за вину, без нее и только покаяться в церкви. А жена за убийство мужа подлежала суду и казни – жизнь женщины не ставилась ни во что. Да только ли женщины? После боя на поле брани собиралось, в первую очередь, оружие, потому что стоило дорого. Потом легкораненым оказывалась помощь: их сносили в палатки, везли обозами. Раненные в живот шансов выжить не имели, их добивали свои же, чтобы не мучились.
О противнике речи не было. Их раненые – даже легко – резались поголовно. В живых оставляли только невредимых, за которых можно было потом получить выкуп или обменять на своего. Жестокая жизнь, жестокие нравы!
Никита послушал княжеского совета. Он сходил на торг, купил хорошей выделки кожаный пояс, боевой нож испанской работы едва ли не в локоть длиной и маленький обеденный.
Совет князя вскоре пригодился. Для «дохтуров» заморских, с царского двора, Никита конкуренции составить не мог – там же Коллинз получал двойное жалованье стольника при дармовом питании и жилье во дворце.
Тем не менее в один из осенних темных вечеров, когда Никита вышел из лекарни, его окружили несколько человек. Как понял Никита – околомедицинская пена, вроде знахарей, камчужных, травников, иными словами – лечцов.
– Ты почто болящих забираешь? – с угрозой в голосе подступился к нему заводила.
Никита был на голову выше любого из окруживших его, но их было около десятка, и настрой у них был недружелюбный. Он выхватил нож из ножен и приставил острием к шее заводилы – туда, где находилась сонная артерия. Проведи острым клинком по коже – будет фонтан крови и быстрая смерть.
– Это я у тебя болящего отобрал? Ты ему предлагал камни из желчного пузыря удалить?
От страха предводитель язык проглотил, только глаза таращил, боясь шевельнуться и ненароком порезаться.
Никита молниеносно повернул нож, уперев кончик в грудь другому.
– Или, может быть, ты хотел килу оперировать, человека вылечить? Так почему не сделал? Это я у тебя, неумехи, хлеб отобрал?
Лечцы молчали. Да и что им было ответить?
– Вот и занимайтесь своим знахарством и шаманством. Я здесь даже травника толкового сыскать не могу.
– Плохо искал. Я травник, – осмелился открыть рот тот, в чью грудь все еще упирался нож.
– Работать со мной хочешь? Приходи завтра, побеседуем. А вы все лучше расходитесь. Побить меня у вас не получится – покалечу или убью. Так что лучше разойдитесь подобру-поздорову.
Лечцы, вероятно, храбростью не отличались и разбежались быстро. Кому, как не им, было знать, что он хирург и одним движением ножа может сделать человека калекой или жизни лишить? Совсем нередки были случаи, когда помощь раненым или травмированным оказывали палачи. Не на эшафоте, конечно, а в свободное от основного занятия время – ведь анатомию они знали не хуже «лечцов».
Подвизались на медицинском поприще и цирюльники-брадобреи. Кровь пускали, фурункулы-абсцессы вспарывали, причем той опасной бритвой, которой брили. В общем, каждый действовал в меру своих сил, самомнения и наглости. Только народу деваться было некуда.
Вчерашний травник заявился прямо утром. Вид у него был смущенный.
– Ты прости, лекарь, за вчерашнее. Хасан-отрыжка подбил всех.
– Это кто такой?